Невежество узников платоновой пещеры (1)
"Наиболее запоминающийся образ невежества [ignorance] встречается в, пожалуй, самом известном отрывке всей философии: в «Аллегории пещеры» Платона из «Государства». Вспомните эту сцену: люди, обитающие в темноте подземной пещеры, прикованные за ноги и шею так, что не могут пошевелиться, даже повернуть голову. У них нет никаких других воспоминаний о жизни, поскольку они находятся в таком плену с самого детства. Перед собой они видят лишь движущиеся тени, отбрасываемые неизвестными им предметами и освещённые мерцающим огнём, который, как нам говорят, горит где-то позади них. Они ничего не знают об этом, кроме самих теней, и слышат лишь эхо голосов своих стражей, которых они никогда не видели. В таком состоянии полной невежественности они проводят свои дни.
Это место невежества — не просто тёмная пещера; это тюрьма, депривационная камера. Представляя себе это бедственное положение, мы, вероятно, остро ощутим эпистемическую клаустрофобию, отсутствие свободы в каком-либо значимом смысле, а также оцепенение и отчаяние, которые наступили бы в результате такой лишенной возможностей рутины. Свобода — это, прежде всего, способность двигать своим телом. Помимо того, что это наша основная способность удовлетворять свои потребности, телесные движения, включая смену места нахождения, приводят нас к новым переживаниям, позволяют учиться и формируют мировоззрение. Однако, будучи заключенными в столь глубоком невежестве, мир нашего опыта резко сужается. Платон считает такое положение дел хуже тюремного заключения, хуже рабства, скорее похожим на смерть: цитируя «Одиссею», он говорит: «Лучше быть скромным слугой бедного господина и терпеть всё, чем жить и верить так, как они» — и гомеровская отсылка здесь касается мертвых, обитающих в Аиде. Как и предполагает Платон, мы испытываем глубокую печаль от отсутствия какой-либо возможности что-либо понять, достичь чего-либо ценного или испытать что-либо прекрасное. Ужас невежества заключается в не(дее)способности [incapacity].
Конечно, такое описание их бедственного положения не является тем, которое могли бы — или смогли бы — дать сами узники. Они не понимают и не могут понять свою ситуацию, поскольку все жизненные переживания для них — лишь меняющиеся тени и отголоски. Платон говорит, что «узники во всех отношениях считали бы, что истина — это не что иное, как тени». Действительно, они не подозревали бы, что то, что они видят, — лишь тени, и даже не имели бы понятия о том, что такое тень. Они проводят время в пустых играх по предсказанию теней, не подозревая ни о своих стражах, ни о костре, ни о шествии предметов за их спинами. Хотя они и являются пещерными людьми в крайней степени, они не испытывают клаустрофобии и не чувствуют себя лишёнными чего-либо. Фактические обстоятельства их заключения в тёмной пещере, возможность подняться наверх и выбраться наружу, да и само представление о том, что может существовать ослепительный мир чудес, к которому можно подняться, им неизвестны и даже не приходят в голову. Жизнь такова, какая она есть, какой она всегда была; они поступают так, как поступают, и чувствуют то, что чувствуют, потому что ничего другого не знают. Они невежественны. Но мы знаем… и это ужасает. Поскольку Платон через своё повествование дал нам привилегированное знание об их положении, мы знаем то, чего они не знают; мы можем подтвердить их невежество.
«Пещера», конечно же, является вымыслом. С дрожью мы с благодарностью дистанцируемся от этого причудливого места и его «странных узников», отделяя от него себя и свою жизнь. Мы глубоко вдыхаем воздух солнечного мира. Но затем, почти между делом, следует суровое и леденящее душу утверждение Платона: «Они такие же, как мы».
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
(продолжение)
#cognition #psychology #philosophy
"Наиболее запоминающийся образ невежества [ignorance] встречается в, пожалуй, самом известном отрывке всей философии: в «Аллегории пещеры» Платона из «Государства». Вспомните эту сцену: люди, обитающие в темноте подземной пещеры, прикованные за ноги и шею так, что не могут пошевелиться, даже повернуть голову. У них нет никаких других воспоминаний о жизни, поскольку они находятся в таком плену с самого детства. Перед собой они видят лишь движущиеся тени, отбрасываемые неизвестными им предметами и освещённые мерцающим огнём, который, как нам говорят, горит где-то позади них. Они ничего не знают об этом, кроме самих теней, и слышат лишь эхо голосов своих стражей, которых они никогда не видели. В таком состоянии полной невежественности они проводят свои дни.
Это место невежества — не просто тёмная пещера; это тюрьма, депривационная камера. Представляя себе это бедственное положение, мы, вероятно, остро ощутим эпистемическую клаустрофобию, отсутствие свободы в каком-либо значимом смысле, а также оцепенение и отчаяние, которые наступили бы в результате такой лишенной возможностей рутины. Свобода — это, прежде всего, способность двигать своим телом. Помимо того, что это наша основная способность удовлетворять свои потребности, телесные движения, включая смену места нахождения, приводят нас к новым переживаниям, позволяют учиться и формируют мировоззрение. Однако, будучи заключенными в столь глубоком невежестве, мир нашего опыта резко сужается. Платон считает такое положение дел хуже тюремного заключения, хуже рабства, скорее похожим на смерть: цитируя «Одиссею», он говорит: «Лучше быть скромным слугой бедного господина и терпеть всё, чем жить и верить так, как они» — и гомеровская отсылка здесь касается мертвых, обитающих в Аиде. Как и предполагает Платон, мы испытываем глубокую печаль от отсутствия какой-либо возможности что-либо понять, достичь чего-либо ценного или испытать что-либо прекрасное. Ужас невежества заключается в не(дее)способности [incapacity].
Конечно, такое описание их бедственного положения не является тем, которое могли бы — или смогли бы — дать сами узники. Они не понимают и не могут понять свою ситуацию, поскольку все жизненные переживания для них — лишь меняющиеся тени и отголоски. Платон говорит, что «узники во всех отношениях считали бы, что истина — это не что иное, как тени». Действительно, они не подозревали бы, что то, что они видят, — лишь тени, и даже не имели бы понятия о том, что такое тень. Они проводят время в пустых играх по предсказанию теней, не подозревая ни о своих стражах, ни о костре, ни о шествии предметов за их спинами. Хотя они и являются пещерными людьми в крайней степени, они не испытывают клаустрофобии и не чувствуют себя лишёнными чего-либо. Фактические обстоятельства их заключения в тёмной пещере, возможность подняться наверх и выбраться наружу, да и само представление о том, что может существовать ослепительный мир чудес, к которому можно подняться, им неизвестны и даже не приходят в голову. Жизнь такова, какая она есть, какой она всегда была; они поступают так, как поступают, и чувствуют то, что чувствуют, потому что ничего другого не знают. Они невежественны. Но мы знаем… и это ужасает. Поскольку Платон через своё повествование дал нам привилегированное знание об их положении, мы знаем то, чего они не знают; мы можем подтвердить их невежество.
«Пещера», конечно же, является вымыслом. С дрожью мы с благодарностью дистанцируемся от этого причудливого места и его «странных узников», отделяя от него себя и свою жизнь. Мы глубоко вдыхаем воздух солнечного мира. Но затем, почти между делом, следует суровое и леденящее душу утверждение Платона: «Они такие же, как мы».
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
(продолжение)
#cognition #psychology #philosophy
Невежество узников платоновой пещеры (2)
(начало)
Распознавая невежество
Не похожи ли мы на этих пещерных обитателей? Является ли эта мрачная пещера образом утробы, из которой всех нас, ничего не подозревающих, вытолкнули на свет? Но разве мы тогда не преодолеваем это первоначальное забвение в кратчайшие сроки — или же все мы по-прежнему пребываем в месте столь бездонного невежества? Чтобы до конца обдумать этот вопрос, я хочу перевернуть подход Платона: вместо того чтобы описывать, как мы можем познать истину, давайте рассмотрим, как мы распознаем невежество.
Очевидно, что никто не рождается образованным; и каждый образованный человек в любой данный момент времени остаётся невежественным во многих вопросах. Зачастую довольно легко точно определить границы своего невежества. Хотя вы, возможно, приобрели значительные знания по какой-либо теме, скажем, об автомобилях, вы можете не знать какого-то конкретного малоизвестного факта — например, количества карбюраторов, которые входили в стандартную комплектацию родстера Singer 1955 года. Вам просто не хватает одного фрагмента информации. В случае этой распространённой формы фактуальной неосведомлённости, если возникнет соответствующий вопрос, вы сможете точно указать, каких именно данных вам не хватает. Опираясь на то, что вы уже знаете, вы полностью понимаете, что вам необходимо узнать, ещё до того, как вы это узнаете — вы знаете, что нужно «поискать» или о чём нужно узнать. И вы даже уже знаете, какого рода факт будет составлять ответ — «один» или «два», например, а не «сто» и уж тем более не «красные» или «млекопитающие» карбюраторы.
Предположим, однако, что вы никогда не слышали об автомобиле «Singer». Несмотря на вашу осведомлённость о производителях и моделях антикварных автомобилей, вы могли бы удивиться, узнав о марке или модели, которая ускользнула от вашего внимания. Или представьте, что вы, будучи не столь опытным специалистом, знаете лишь названия нескольких производителей спортивных автомобилей. В любом случае у вас было бы некоторое представление о том, как будет проходить приобретение таких новых знаний; вы могли бы заранее определить его параметры. Вы бы в общих чертах понимали, что повлечёт за собой изучение неизвестного вам производителя автомобилей; и, учитывая эту возможность, вы могли бы определить, чего именно вы не знаете — пусть и с меньшей точностью, чем в первом случае. Такое фактуальное незнание можно очертить именно таким образом, поскольку вы обладаете другими общими, релевантными знаниями (в данном случае — знаниями об автомобилях, их производителях, значении термина «родстер» и так далее). В этих обычных ситуациях именно те знания, которыми мы обладаем, пробуждают и фокусируют наше осознание собственного незнания.
Однако наш мир огромен. Существуют целые области знаний, в которых каждый из нас не разбирается, хотя список этих областей, если бы мы могли его составить, у каждого человека был бы индивидуальным. Вы можете обладать необычайно высоким уровнем образования, возможно, быть экспертом в нескольких областях, и тем не менее, когда речь заходит, скажем, об ихтиологии, китайском фарфоре, дельтиологии или грамматике санскрита, вы теряетесь. В таких случаях наше осознание того, чего мы не знаем, не столь остро; мы менее уверены в том, что понимаем, что означало бы знание таких вещей. Тем не менее, если мы знаем значение соответствующих терминов, если мы знакомы с аналогичными или смежными предметами, у нас может сложиться некоторое представление о том, что включают в себя эти пробелы в знаниях. (Например, если вы знаете грамматику английского, латинского и греческого языков, у вас будет более чёткое представление о том, что означает изучение грамматики санскрита, чем если бы вы никогда не изучали никакой грамматики.) Конечно, у вас действительно может не быть желания узнавать о таких фактах или областях; более того, вы можете игнорировать их, избегать их или даже сопротивляться попыткам проинформировать вас об этом или обучить вас этому. Или же вы можете решить освоить их или узнать о них больше. В этих случаях мы также можем определить, чему мы не научились, по крайней мере, с определённой степенью конкретности.
Итак, давайте остановимся, чтобы уточнить один фундаментальный момент: незнание можно распознать и определить только с точки зрения знания, и именно то знание, которым мы обладаем, определяет степень конкретизации того незнания, которое мы распознаём, и служит для характеристики этого незнания и его значимости. Именно поэтому мы, читатели Платона, можем распознать эту пещеру как место глубокого незнания, лишённое истины и поддерживаемое обманом.
Однако полное невежество, для обозначения которого в словаре используется термин «невежественность / пренебрежение» [ignoration], ещё более глубоко: узники в пещере Платона не знают, чего они не знают; они даже не знают, что они не знают. Они пребывают в невежестве, но не могут его осознать. Таким образом, невежественность — это затруднительное положение, ловушка, которую не осознают те, кто в ней оказался и пребывает в ней. В некотором смысле они вовсе не находятся в каком-то месте: их состояние — это скорее безместность [placelessness], в которой человек даже не осознаёт, что заблудился.
К счастью, у этой ловушки, подобно китайской головоломке для пальцев, есть простое решение: обучение. И всё же удивительно, что спасение вообще возможно — как человек может узнать то, чего он не знает, что не знает? Ведь у пленников нет возможности освободиться; более того, у них нет мотивации к побегу, поскольку даже это желание предполагало бы ощущение возможности, которого у них нет. Их рабство кажется им естественным; это их образ жизни; ничто лучше не привлекает их. Они не могут воспринимать своё невежество как невежество. Как выразился влиятельный мусульманский философ аль-Газали: «Небрежность / бездумность [heedlessness] — это болезнь, от которой страдающий не может излечиться сам».
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
(продолжение)
#cognition #psychology #philosophy
(начало)
Распознавая невежество
Не похожи ли мы на этих пещерных обитателей? Является ли эта мрачная пещера образом утробы, из которой всех нас, ничего не подозревающих, вытолкнули на свет? Но разве мы тогда не преодолеваем это первоначальное забвение в кратчайшие сроки — или же все мы по-прежнему пребываем в месте столь бездонного невежества? Чтобы до конца обдумать этот вопрос, я хочу перевернуть подход Платона: вместо того чтобы описывать, как мы можем познать истину, давайте рассмотрим, как мы распознаем невежество.
Очевидно, что никто не рождается образованным; и каждый образованный человек в любой данный момент времени остаётся невежественным во многих вопросах. Зачастую довольно легко точно определить границы своего невежества. Хотя вы, возможно, приобрели значительные знания по какой-либо теме, скажем, об автомобилях, вы можете не знать какого-то конкретного малоизвестного факта — например, количества карбюраторов, которые входили в стандартную комплектацию родстера Singer 1955 года. Вам просто не хватает одного фрагмента информации. В случае этой распространённой формы фактуальной неосведомлённости, если возникнет соответствующий вопрос, вы сможете точно указать, каких именно данных вам не хватает. Опираясь на то, что вы уже знаете, вы полностью понимаете, что вам необходимо узнать, ещё до того, как вы это узнаете — вы знаете, что нужно «поискать» или о чём нужно узнать. И вы даже уже знаете, какого рода факт будет составлять ответ — «один» или «два», например, а не «сто» и уж тем более не «красные» или «млекопитающие» карбюраторы.
Предположим, однако, что вы никогда не слышали об автомобиле «Singer». Несмотря на вашу осведомлённость о производителях и моделях антикварных автомобилей, вы могли бы удивиться, узнав о марке или модели, которая ускользнула от вашего внимания. Или представьте, что вы, будучи не столь опытным специалистом, знаете лишь названия нескольких производителей спортивных автомобилей. В любом случае у вас было бы некоторое представление о том, как будет проходить приобретение таких новых знаний; вы могли бы заранее определить его параметры. Вы бы в общих чертах понимали, что повлечёт за собой изучение неизвестного вам производителя автомобилей; и, учитывая эту возможность, вы могли бы определить, чего именно вы не знаете — пусть и с меньшей точностью, чем в первом случае. Такое фактуальное незнание можно очертить именно таким образом, поскольку вы обладаете другими общими, релевантными знаниями (в данном случае — знаниями об автомобилях, их производителях, значении термина «родстер» и так далее). В этих обычных ситуациях именно те знания, которыми мы обладаем, пробуждают и фокусируют наше осознание собственного незнания.
Однако наш мир огромен. Существуют целые области знаний, в которых каждый из нас не разбирается, хотя список этих областей, если бы мы могли его составить, у каждого человека был бы индивидуальным. Вы можете обладать необычайно высоким уровнем образования, возможно, быть экспертом в нескольких областях, и тем не менее, когда речь заходит, скажем, об ихтиологии, китайском фарфоре, дельтиологии или грамматике санскрита, вы теряетесь. В таких случаях наше осознание того, чего мы не знаем, не столь остро; мы менее уверены в том, что понимаем, что означало бы знание таких вещей. Тем не менее, если мы знаем значение соответствующих терминов, если мы знакомы с аналогичными или смежными предметами, у нас может сложиться некоторое представление о том, что включают в себя эти пробелы в знаниях. (Например, если вы знаете грамматику английского, латинского и греческого языков, у вас будет более чёткое представление о том, что означает изучение грамматики санскрита, чем если бы вы никогда не изучали никакой грамматики.) Конечно, у вас действительно может не быть желания узнавать о таких фактах или областях; более того, вы можете игнорировать их, избегать их или даже сопротивляться попыткам проинформировать вас об этом или обучить вас этому. Или же вы можете решить освоить их или узнать о них больше. В этих случаях мы также можем определить, чему мы не научились, по крайней мере, с определённой степенью конкретности.
Итак, давайте остановимся, чтобы уточнить один фундаментальный момент: незнание можно распознать и определить только с точки зрения знания, и именно то знание, которым мы обладаем, определяет степень конкретизации того незнания, которое мы распознаём, и служит для характеристики этого незнания и его значимости. Именно поэтому мы, читатели Платона, можем распознать эту пещеру как место глубокого незнания, лишённое истины и поддерживаемое обманом.
Однако полное невежество, для обозначения которого в словаре используется термин «невежественность / пренебрежение» [ignoration], ещё более глубоко: узники в пещере Платона не знают, чего они не знают; они даже не знают, что они не знают. Они пребывают в невежестве, но не могут его осознать. Таким образом, невежественность — это затруднительное положение, ловушка, которую не осознают те, кто в ней оказался и пребывает в ней. В некотором смысле они вовсе не находятся в каком-то месте: их состояние — это скорее безместность [placelessness], в которой человек даже не осознаёт, что заблудился.
К счастью, у этой ловушки, подобно китайской головоломке для пальцев, есть простое решение: обучение. И всё же удивительно, что спасение вообще возможно — как человек может узнать то, чего он не знает, что не знает? Ведь у пленников нет возможности освободиться; более того, у них нет мотивации к побегу, поскольку даже это желание предполагало бы ощущение возможности, которого у них нет. Их рабство кажется им естественным; это их образ жизни; ничто лучше не привлекает их. Они не могут воспринимать своё невежество как невежество. Как выразился влиятельный мусульманский философ аль-Газали: «Небрежность / бездумность [heedlessness] — это болезнь, от которой страдающий не может излечиться сам».
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
(продолжение)
#cognition #psychology #philosophy
Невежество узников платоновой пещеры (3)
(предыдущее)
Согласно описанию Платона, непросвещённые люди вынуждены полагаться на случай или благотворное вмешательство других для совершения решающего первого шага: узник освобождается от оков по воле случая (phusei) или благодаря действиям некого подразумеваемого другого — «один из них был освобождён». То, что следует за его освобождением, — это не стремительное и целенаправленное бегство, мотивированное нетерпеливым ожиданием внешнего мира; это лишь медленный, нерешительный, постепенный и мучительный процесс самого познания. Только что освободившийся узник едва ли стремится к просветлению: его «заставляют встать, повернуть голову», и он «испытывает боль, ослеплён и не в состоянии увидеть те вещи, чьи тени он видел прежде». Он ошеломлён и хочет вернуться к той жизни, которую знал раньше. Платон спрашивает: «А если бы кто-то силой утащил его оттуда вверх по неровной, крутой тропе и не отпустил, пока не вытащил бы его на солнечный свет, разве он не испытал бы боли и раздражения от такого обращения?» Кто этот «кто-то» — на данном этапе не имеет значения (за исключением того, что это не может быть другой узник), но ясно, что речь идет о воспитательном вмешательстве: Оно необходимо для обретения истины, инициируется извне и изначально носит принудительный характер, требуя решительного преодоления сопротивления обучаемого. «Ему понадобится время, чтобы привыкнуть, прежде чем он сможет видеть вещи в мире наверху», — признаёт Платон. Но в конце концов, по мере того как понимание проникает в него, «он будет считать себя счастливым из-за этой перемены и сочувствовать остальным». Наконец он познает залитый солнцем мир чудес; и тогда с ужасом осознает, в каком состоянии он находился в Пещере. И, как мы уже слышали, он предпочёл бы перенести что угодно, лишь бы не возвращаться в то место невежества.
Таким образом, Платон обосновывает правомерность педагогического патернализма — того печально известного, векового изречения, которое родители говорят своим детям, а учителя повторяют своим ученикам в отношении всевозможных принудительных действий: «Однажды вы поблагодарите меня за это, потому что тогда вы поймёте». Его обоснование опирается на различия между знанием, простым убеждением и невежеством, а также на преображение души, которое может вызвать обучение. Однако, независимо от вероятности последующей благодарности, если для того, чтобы встать на путь познания, требуется случайность, постороннее вмешательство или принуждение, то выход из полного невежества не является результатом внутренней мотивации. (В других диалогах, особенно в «Пире», Платон подразумевает, что эрос даёт первоначальный импульс и служит постоянной мотивацией для стремления к добру, истине и красоте.) И это не вызывает удивления. Разве разумно стремиться к цели, которой у человека нет и которую он не может себе представить? Самостоятельный побег не был бы разумным решением и даже реальной возможностью.
Но это объясняет лишь то, почему узник не стал бы пытаться сбежать. Чем же объясняется его сопротивление свободе и необходимость принуждения? Одним из факторов является то, что в целом люди склонны предпочитать когнитивный комфорт, укрепление привычного, встрече с неизвестным. Обучение может нарушить наш когнитивный комфорт; оно вытесняет нас из привычной среды. Образование требует от нас пересмотра или отказа от наших привычек, шаблонов и ритуалов — жизни в том виде, в каком мы её знаем, — и для этого нам необходимо преодолеть своего рода естественную когнитивную инерцию. Место невежества может стать прочным гнездом когнитивного комфорта для тех, кто в нём обитает.
Невежественные обитатели пещеры у Платона верят, что уже знают важные истины — «Тогда узники во всех отношениях полагали бы, что истина — это не что иное, как тени этих предметов». Вы, конечно, знаете, что их «знание» не достойно этого названия; оно представляет собой не более чем бессмысленное привыкание к искусственным образам. А когда их заставляют расширить свой опыт и столкнуться со своей иллюзорной ситуацией, они оказываются в растерянности, раздражаются и даже испытывают боль. Мы это понимаем. Любому из нас больно принять откровение о том, что наше драгоценное «знание» ложно, что мы были введены в заблуждение, и столкнуться с радикальными последствиями: отвергнутые предположения, ошибочные озарения, преданные принципы, разрушенные отношения, изменившиеся жизни и расколотые миры.
Ложное знание может быть прилипчивым; трудно удалить его и всё, что оно подразумевает, из нашего мировоззрения — даже когда мы признаём его ложность. Убеждения могут стать преградой на пути познания. Невежество, скрывающееся в ложном знании, маскируется под то самое познание, которому оно противоречит.
Эти соображения могут заставить нас задаться вопросом: является ли, в конце концов, «Пещера Платона» местом полного невежества? Возможно, это и вправду пристанище глубокого невежества, но узникам присущи свои представления о тенях, они выдвигают когнитивные утверждения и кажутся уверенными в том, что их убеждения соответствуют истине — какими бы заблуждающимися они ни были. Более того, некоторые из их убеждений подтверждаются их опытом — некоторые узники умеют распознавать тени и запоминать последовательность их появления. Скорее всего, невозможно описать человеческую ситуацию полного и абсолютного невежества, такого бездонного заблуждения, в которое не проникает ни малейший луч понимания. Возникает вопрос: как существа, оказавшиеся в такой ситуации, могли бы выжить без каких-либо знаний, без единого верного убеждения? И что представляло бы собой психическое состояние невежества: «tabula rasa» — гипотетическая «чистая доска» разума до того, как он воспринимает внешние впечатления? Сознание без памяти? Осознание без концептуализации? Пренатальное (дородовое) сознание?
Объяснять невежество как психическое состояние означает подразумевать способность к обучению, что, в свою очередь, подразумевает способность к познанию. В невежестве заложена потенциальная возможность познания. Более того, приписывание невежества носит реляционный характер; оно осуществляется с позиции чьего-то знания об отсутствии знания у существа, которое в остальном обладает знанием. Невежество и знание — это понятия, которые не могут существовать отдельно друг от друга: они предполагают друг друга. Описать абсолютное и полное невежество кажется столь же запутанным, как и описать абсолютное и полное знание. Невежественность и всеведение [omniscience] понятны лишь как ограничивающие понятия.
Итак, похожи ли мы на обитателей пещеры Платона — не только в детстве, но и на протяжении всей нашей взрослой жизни? Похоже, что да, по крайней мере в одном важном аспекте: я имею в виду тревожный факт, что и нас преследуют вещи, о которых мы не знаем, что их не знаем; и мы не можем представить, насколько радикально эти неизвестные факты изменили бы нашу жизнь и наше мировоззрение."
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
По теме:
В пещере никого нет
Art: Dran
#cognition #psychology #philosophy
(предыдущее)
Согласно описанию Платона, непросвещённые люди вынуждены полагаться на случай или благотворное вмешательство других для совершения решающего первого шага: узник освобождается от оков по воле случая (phusei) или благодаря действиям некого подразумеваемого другого — «один из них был освобождён». То, что следует за его освобождением, — это не стремительное и целенаправленное бегство, мотивированное нетерпеливым ожиданием внешнего мира; это лишь медленный, нерешительный, постепенный и мучительный процесс самого познания. Только что освободившийся узник едва ли стремится к просветлению: его «заставляют встать, повернуть голову», и он «испытывает боль, ослеплён и не в состоянии увидеть те вещи, чьи тени он видел прежде». Он ошеломлён и хочет вернуться к той жизни, которую знал раньше. Платон спрашивает: «А если бы кто-то силой утащил его оттуда вверх по неровной, крутой тропе и не отпустил, пока не вытащил бы его на солнечный свет, разве он не испытал бы боли и раздражения от такого обращения?» Кто этот «кто-то» — на данном этапе не имеет значения (за исключением того, что это не может быть другой узник), но ясно, что речь идет о воспитательном вмешательстве: Оно необходимо для обретения истины, инициируется извне и изначально носит принудительный характер, требуя решительного преодоления сопротивления обучаемого. «Ему понадобится время, чтобы привыкнуть, прежде чем он сможет видеть вещи в мире наверху», — признаёт Платон. Но в конце концов, по мере того как понимание проникает в него, «он будет считать себя счастливым из-за этой перемены и сочувствовать остальным». Наконец он познает залитый солнцем мир чудес; и тогда с ужасом осознает, в каком состоянии он находился в Пещере. И, как мы уже слышали, он предпочёл бы перенести что угодно, лишь бы не возвращаться в то место невежества.
Таким образом, Платон обосновывает правомерность педагогического патернализма — того печально известного, векового изречения, которое родители говорят своим детям, а учителя повторяют своим ученикам в отношении всевозможных принудительных действий: «Однажды вы поблагодарите меня за это, потому что тогда вы поймёте». Его обоснование опирается на различия между знанием, простым убеждением и невежеством, а также на преображение души, которое может вызвать обучение. Однако, независимо от вероятности последующей благодарности, если для того, чтобы встать на путь познания, требуется случайность, постороннее вмешательство или принуждение, то выход из полного невежества не является результатом внутренней мотивации. (В других диалогах, особенно в «Пире», Платон подразумевает, что эрос даёт первоначальный импульс и служит постоянной мотивацией для стремления к добру, истине и красоте.) И это не вызывает удивления. Разве разумно стремиться к цели, которой у человека нет и которую он не может себе представить? Самостоятельный побег не был бы разумным решением и даже реальной возможностью.
Но это объясняет лишь то, почему узник не стал бы пытаться сбежать. Чем же объясняется его сопротивление свободе и необходимость принуждения? Одним из факторов является то, что в целом люди склонны предпочитать когнитивный комфорт, укрепление привычного, встрече с неизвестным. Обучение может нарушить наш когнитивный комфорт; оно вытесняет нас из привычной среды. Образование требует от нас пересмотра или отказа от наших привычек, шаблонов и ритуалов — жизни в том виде, в каком мы её знаем, — и для этого нам необходимо преодолеть своего рода естественную когнитивную инерцию. Место невежества может стать прочным гнездом когнитивного комфорта для тех, кто в нём обитает.
Невежественные обитатели пещеры у Платона верят, что уже знают важные истины — «Тогда узники во всех отношениях полагали бы, что истина — это не что иное, как тени этих предметов». Вы, конечно, знаете, что их «знание» не достойно этого названия; оно представляет собой не более чем бессмысленное привыкание к искусственным образам. А когда их заставляют расширить свой опыт и столкнуться со своей иллюзорной ситуацией, они оказываются в растерянности, раздражаются и даже испытывают боль. Мы это понимаем. Любому из нас больно принять откровение о том, что наше драгоценное «знание» ложно, что мы были введены в заблуждение, и столкнуться с радикальными последствиями: отвергнутые предположения, ошибочные озарения, преданные принципы, разрушенные отношения, изменившиеся жизни и расколотые миры.
Ложное знание может быть прилипчивым; трудно удалить его и всё, что оно подразумевает, из нашего мировоззрения — даже когда мы признаём его ложность. Убеждения могут стать преградой на пути познания. Невежество, скрывающееся в ложном знании, маскируется под то самое познание, которому оно противоречит.
Эти соображения могут заставить нас задаться вопросом: является ли, в конце концов, «Пещера Платона» местом полного невежества? Возможно, это и вправду пристанище глубокого невежества, но узникам присущи свои представления о тенях, они выдвигают когнитивные утверждения и кажутся уверенными в том, что их убеждения соответствуют истине — какими бы заблуждающимися они ни были. Более того, некоторые из их убеждений подтверждаются их опытом — некоторые узники умеют распознавать тени и запоминать последовательность их появления. Скорее всего, невозможно описать человеческую ситуацию полного и абсолютного невежества, такого бездонного заблуждения, в которое не проникает ни малейший луч понимания. Возникает вопрос: как существа, оказавшиеся в такой ситуации, могли бы выжить без каких-либо знаний, без единого верного убеждения? И что представляло бы собой психическое состояние невежества: «tabula rasa» — гипотетическая «чистая доска» разума до того, как он воспринимает внешние впечатления? Сознание без памяти? Осознание без концептуализации? Пренатальное (дородовое) сознание?
Объяснять невежество как психическое состояние означает подразумевать способность к обучению, что, в свою очередь, подразумевает способность к познанию. В невежестве заложена потенциальная возможность познания. Более того, приписывание невежества носит реляционный характер; оно осуществляется с позиции чьего-то знания об отсутствии знания у существа, которое в остальном обладает знанием. Невежество и знание — это понятия, которые не могут существовать отдельно друг от друга: они предполагают друг друга. Описать абсолютное и полное невежество кажется столь же запутанным, как и описать абсолютное и полное знание. Невежественность и всеведение [omniscience] понятны лишь как ограничивающие понятия.
Итак, похожи ли мы на обитателей пещеры Платона — не только в детстве, но и на протяжении всей нашей взрослой жизни? Похоже, что да, по крайней мере в одном важном аспекте: я имею в виду тревожный факт, что и нас преследуют вещи, о которых мы не знаем, что их не знаем; и мы не можем представить, насколько радикально эти неизвестные факты изменили бы нашу жизнь и наше мировоззрение."
— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know
По теме:
В пещере никого нет
Art: Dran
#cognition #psychology #philosophy
Обзор «Осени патриарха» Габриэля Гарсия Маркеса
"«Осень патриарха» вышла в свет через семь лет после публикации «Ста лет одиночества», однако автор отмечал, что приступил к его написанию гораздо раньше — ещё в январе 1958 года, когда, будучи журналистом, стал свидетелем свержения президента Переса Хименеса в Венесуэле. В августе 1967 года на конференции в Каракасе группа писателей движения «Бум», в том числе Карлос Фуэнтес, объявила, что несколько из них будут совместно работать над романом об архетипическом латиноамериканском диктаторе. Этот проект так и не был реализован, однако данная идея послужила источником вдохновения для создания выдающихся произведений, в частности, Августо Роа Бастоса, Алехо Карпентьера, Марио Варгаса Льосы, Карлоса Фуэнтеса и, конечно же, Габриэля Гарсиа Маркеса. «Осень патриарха» — не единственная книга о диктаторе, о «касике» латиноамериканской истории или о коррупции и власти, но это одно из лучших произведений любого писателя.
Многие детали образа касике, изображённого в романе «Осень патриарха», основаны на жизни Хуана Висенте Гомеса — генерала и президента Венесуэлы с 1908 года до самой его смерти в 1935 году, однако главный герой романа представляет собой синтез образов различных лидеров, включая, помимо прочих, Густаво Рохаса Пинилья из Колумбии, Дювалье из Гаити, Максимилиано Эрнандеса Мартинеса из Сальвадора, Маркоса Переса Хименеса и Хуана Висенте Гомеса из Венесуэлы, Хуана Перона и Евы Дуарте де Перон из Аргентины, Иосифа Сталина и Франсиско Франко, который всё ещё находился у власти в Испании, где Гарсия Маркес работал над этим романом. В повествование включены исторические байки, такие как та, в которой мать говорит, что если бы она знала, что её сын станет диктатором, она бы настояла на том, чтобы он научился читать.
Книга представляет собой медитативный трактат и анализ диктаторов и власти как на мифическом, так и на историческом уровнях, действие которой разворачивается в неназванной карибской стране, включающей в себя участки многих различных побережий. Там диктатор правит на протяжении 100 лет, находясь в комнате с множеством замков, окно которой выходит на Карибское море. Автор играет как со временем, так и с географией. Для обозначения хода времени вводится ряд новых изобретений, однако правление тирана кажется вечным. Хронология не линейна, а спиралеобразна, и в ней присутствуют анахронизмы, такие как прибытие Христофора Колумба и высадка морских пехотинцев США в одной и той же сцене.
Одним из наиболее примечательных аспектов этого романа является его замысловатый повествовательный стиль. Он разделен на шесть глав — непрерывные блоки прозы без разделения на абзацы, состоящие из длинных предложений без знаков препинания, выстроенные как стихи из неотмеченных слов, с ритмикой разговорных фраз, народных выражений и отрывков знакомых песен и стихов известных писателей, таких как Рубен Дарио (1867–1916), никарагуанский поэт, вдохнувший новую жизнь в испанскую лирику. Темп повествования стремителен; слова льются потоком из самых разных источников: от тирана, от постороннего наблюдателя или от всезнающего рассказчика. Реальность и иллюзия являются одновременно темами и художественными приёмами. В эпизодах используются гипербола, аллюзии, парадоксы, смены повествовательного голоса, а также периодические вглядывания в мысли и характеры персонажей.
Роман строится на череде историй из жизни, связанных с жизнью диктатора, именуемого «Генералом», начиная с осени его правления и до его конца. В первой главе в президентском дворце обнаруживают разлагающийся труп Генерала, однако это вызывает подозрения, поскольку это уже вторая смерть, обнаруженная в этом месте. Первой была смерть его официально назначенного двойника. Таким образом, Генерал смог наблюдать за зрелищем народного ликования по поводу своей кончины, а затем убить празднующих и вознаградить скорбящих.
Вторая глава начинается с обнаружения первого трупа Генерала, который на самом деле принадлежит Патрисио Арагонесу. Пока обнаружившие труп ждут подтверждения и опознания, они вспоминают о жестоких пристрастиях генерала, в том числе о его навязчивой любви к Мануэле Санчес — женщине из рабочего класса, обладающей потрясающей красотой, перед которой генерал был бессилен. Третья глава посвящена безграничной власти и абсолютной безжалостности. В ней описывается прибытие на банкет лучшего друга генерала — человека, которого генерал подозревал в причастности к заговору. Друг прибывает, лёжа во весь рост на серебряном подносе, украшенным цветной капустой и лавровым листьям, миндалём, золотыми медалями и кедровыми орешками, готовым к разделке и подаче окаменевшим гостям. В четвёртой главе генерал пытается добиться канонизации своей престарелой матери, но вместо этого провозглашает её покровительницей нации. Он пытается вступить в интимную близость со своей избранницей, но вместо этого срёт в исподнее.
По мере того как повествование продвигается через этапы подготовки тела генерала к погребению, организации публичного объявления и подготовки официальных похорон, в тексте появляются воспоминания о начале конца. В последних двух главах тела жены и ребёнка генерала выбрасывают на площадь, где их разрывают собаки. Генерал запускает садистскую чистку и отмечает 100-летие своего пребывания у власти. Он умирает в одиночестве и полном отчаянии, находясь у власти, но будучи бессильным, так и не узнав, каким он был на самом деле, и даже не зная, был ли он плодом воображения — неопределённым видением жалостливых глаз, проживший тяжёлую и мимолётную жизнь, «сквозь мрачный шелест замёрзших листьев своей осени к родине теней истины забвения».
Несмотря на иронию, сатиру и моменты юмористического восторга, роман читается как греческая трагедия о тиране, ослеплённом властью настолько, что он утратил способность видеть всё, включая собственную сущность. Генерал обрушивает на свою страну чуму и коррупцию, вызывая у своих подданных жалость и страх, которые же, когда он умирает, воспевают его кончину в хоре радостных гимнов."
Analysis of Gabriel García Márquez’s The Autumn of the Patriarch
#culture #книги
"«Осень патриарха» вышла в свет через семь лет после публикации «Ста лет одиночества», однако автор отмечал, что приступил к его написанию гораздо раньше — ещё в январе 1958 года, когда, будучи журналистом, стал свидетелем свержения президента Переса Хименеса в Венесуэле. В августе 1967 года на конференции в Каракасе группа писателей движения «Бум», в том числе Карлос Фуэнтес, объявила, что несколько из них будут совместно работать над романом об архетипическом латиноамериканском диктаторе. Этот проект так и не был реализован, однако данная идея послужила источником вдохновения для создания выдающихся произведений, в частности, Августо Роа Бастоса, Алехо Карпентьера, Марио Варгаса Льосы, Карлоса Фуэнтеса и, конечно же, Габриэля Гарсиа Маркеса. «Осень патриарха» — не единственная книга о диктаторе, о «касике» латиноамериканской истории или о коррупции и власти, но это одно из лучших произведений любого писателя.
Многие детали образа касике, изображённого в романе «Осень патриарха», основаны на жизни Хуана Висенте Гомеса — генерала и президента Венесуэлы с 1908 года до самой его смерти в 1935 году, однако главный герой романа представляет собой синтез образов различных лидеров, включая, помимо прочих, Густаво Рохаса Пинилья из Колумбии, Дювалье из Гаити, Максимилиано Эрнандеса Мартинеса из Сальвадора, Маркоса Переса Хименеса и Хуана Висенте Гомеса из Венесуэлы, Хуана Перона и Евы Дуарте де Перон из Аргентины, Иосифа Сталина и Франсиско Франко, который всё ещё находился у власти в Испании, где Гарсия Маркес работал над этим романом. В повествование включены исторические байки, такие как та, в которой мать говорит, что если бы она знала, что её сын станет диктатором, она бы настояла на том, чтобы он научился читать.
Книга представляет собой медитативный трактат и анализ диктаторов и власти как на мифическом, так и на историческом уровнях, действие которой разворачивается в неназванной карибской стране, включающей в себя участки многих различных побережий. Там диктатор правит на протяжении 100 лет, находясь в комнате с множеством замков, окно которой выходит на Карибское море. Автор играет как со временем, так и с географией. Для обозначения хода времени вводится ряд новых изобретений, однако правление тирана кажется вечным. Хронология не линейна, а спиралеобразна, и в ней присутствуют анахронизмы, такие как прибытие Христофора Колумба и высадка морских пехотинцев США в одной и той же сцене.
Одним из наиболее примечательных аспектов этого романа является его замысловатый повествовательный стиль. Он разделен на шесть глав — непрерывные блоки прозы без разделения на абзацы, состоящие из длинных предложений без знаков препинания, выстроенные как стихи из неотмеченных слов, с ритмикой разговорных фраз, народных выражений и отрывков знакомых песен и стихов известных писателей, таких как Рубен Дарио (1867–1916), никарагуанский поэт, вдохнувший новую жизнь в испанскую лирику. Темп повествования стремителен; слова льются потоком из самых разных источников: от тирана, от постороннего наблюдателя или от всезнающего рассказчика. Реальность и иллюзия являются одновременно темами и художественными приёмами. В эпизодах используются гипербола, аллюзии, парадоксы, смены повествовательного голоса, а также периодические вглядывания в мысли и характеры персонажей.
Роман строится на череде историй из жизни, связанных с жизнью диктатора, именуемого «Генералом», начиная с осени его правления и до его конца. В первой главе в президентском дворце обнаруживают разлагающийся труп Генерала, однако это вызывает подозрения, поскольку это уже вторая смерть, обнаруженная в этом месте. Первой была смерть его официально назначенного двойника. Таким образом, Генерал смог наблюдать за зрелищем народного ликования по поводу своей кончины, а затем убить празднующих и вознаградить скорбящих.
Вторая глава начинается с обнаружения первого трупа Генерала, который на самом деле принадлежит Патрисио Арагонесу. Пока обнаружившие труп ждут подтверждения и опознания, они вспоминают о жестоких пристрастиях генерала, в том числе о его навязчивой любви к Мануэле Санчес — женщине из рабочего класса, обладающей потрясающей красотой, перед которой генерал был бессилен. Третья глава посвящена безграничной власти и абсолютной безжалостности. В ней описывается прибытие на банкет лучшего друга генерала — человека, которого генерал подозревал в причастности к заговору. Друг прибывает, лёжа во весь рост на серебряном подносе, украшенным цветной капустой и лавровым листьям, миндалём, золотыми медалями и кедровыми орешками, готовым к разделке и подаче окаменевшим гостям. В четвёртой главе генерал пытается добиться канонизации своей престарелой матери, но вместо этого провозглашает её покровительницей нации. Он пытается вступить в интимную близость со своей избранницей, но вместо этого срёт в исподнее.
По мере того как повествование продвигается через этапы подготовки тела генерала к погребению, организации публичного объявления и подготовки официальных похорон, в тексте появляются воспоминания о начале конца. В последних двух главах тела жены и ребёнка генерала выбрасывают на площадь, где их разрывают собаки. Генерал запускает садистскую чистку и отмечает 100-летие своего пребывания у власти. Он умирает в одиночестве и полном отчаянии, находясь у власти, но будучи бессильным, так и не узнав, каким он был на самом деле, и даже не зная, был ли он плодом воображения — неопределённым видением жалостливых глаз, проживший тяжёлую и мимолётную жизнь, «сквозь мрачный шелест замёрзших листьев своей осени к родине теней истины забвения».
Несмотря на иронию, сатиру и моменты юмористического восторга, роман читается как греческая трагедия о тиране, ослеплённом властью настолько, что он утратил способность видеть всё, включая собственную сущность. Генерал обрушивает на свою страну чуму и коррупцию, вызывая у своих подданных жалость и страх, которые же, когда он умирает, воспевают его кончину в хоре радостных гимнов."
Analysis of Gabriel García Márquez’s The Autumn of the Patriarch
#culture #книги
«Осень патриарха» (финальный отрывок)
[...]
"...и тогда он увидел её — это была Смерть, генерал, сэр, его Смерть, одетая в тунику кающегося из ткани из волокон питы (агавы), с крюком на длинном древке в руке, с черепом, усыпанным пучками погребальных водорослей и земными цветами в трещинах костей, а её глаза — древние и испуганные — смотрели из бесплотных глазниц, и только когда он увидел её во весь рост, он понял, что она назвала его Никанор — Никанор, ибо именно под этим именем Смерть знает всех нас, людей, в момент смерти, но он ответил, нет, Смерть, ещё не настало его время; это должно было произойти во время сна в тени офиса, как всегда предсказывали предзнаменовательные воды в бассейнах, но она ответила, Нет, генерал, это уже произошло — босиком и в одежде нищего, которую вы носите, хотя те, кто обнаружил тело, должны были сказать, что оно лежало на полу кабинета в джинсовой форме без знаков различия и с золотой шпорой на левой пятке, чтобы не противоречить предсказаниям их Пифий, это произошло тогда, когда он меньше всего этого хотел, когда после стольких долгих лет бесплодных иллюзий он начал понимать, что человек не просто живёт, чёрт возьми, он проходит через жизнь, он выживает, слишком поздно понимаешь, что даже самая насыщенная и плодотворная жизнь лишь доходит до того, чтобы научиться жить; он осознал свою неспособность к любви в загадке ладони своих немых рук и в невидимом коде карт, и он пытался компенсировать эту позорную судьбу страстным культивированием одиночного порока власти; он сделал себя жертвой собственной секты, чтобы быть принесенным в жертву в пламени того вечного холокоста, он питался заблуждениями и преступлениями, процветал в безбожии и бесчестии и возвысился над своей лихорадочной алчностью и врождённым страхом лишь для того, чтобы до конца времён удержать в руке маленький стеклянный шарик, не зная, что это был бесконечный порок, насыщение которым порождало собственный аппетит до конца всех времён, генерал, ещё с самого начала он знал, что его обманывают ради того, чтобы угодить ему, что от него вытягивают, подлизываясь, что силой оружия сгоняют плотные толпы вдоль его пути с криками ликования и продажными обещаниями вечной жизни для величественного, который древнее своей эпохи, но он научился жить с этим и со всеми бедствиями славы, поскольку на протяжении своих бесчисленных лет обнаружил, что ложь удобнее сомнения, полезнее любви и долговечнее истины; он без удивления пришёл к позорной фикции — командовать без власти, быть возвышенным без славы и получать повиновение без авторитета, когда на тропе жёлтых листьев своей осени убедился, что никогда не был хозяином всей своей власти, что он был обречён познавать жизнь лишь в обратном порядке, обречён расшифровывать швы и расправляя нити утка и основы гобелена иллюзий реальности, не подозревая даже слишком поздно, что единственной пригодной для жизни жизнью была жизнь-спектакль — та, которую мы видели с этой стороны, которая не была его, генерал-сэр, с этой стороны бедных людей, с тропой жёлтых листьев наших бесчисленных лет несчастий и наших неуловимых мгновений счастья, где любовь была заражена семенами смерти, но оставалась чистой любовью, господин генерал, где Вы сами были лишь неопределённым видением в жалких глазах сквозь запылённые глазки окна поезда, лишь дрожью каких-то молчаливых губ, мимолётной волной бархатной перчатки на чужой руке старика без судьбы, при том что мы никогда не знали, кем он был или каким он был, или даже был ли он всего лишь плодом воображения, комическим тираном, который никогда не знал, где была обратная сторона и где — правильная сторона этой жизни, которую мы любили с ненасытной страстью, о которой Вы даже не осмеливались помыслить из страха узнать то, что мы знали слишком хорошо: что она была тяжёлой и мимолётной, но другой жизни не было, генерал, потому что мы знали, кто мы такие в то время как он навсегда остался в неведении, и лишь тихий свист его гибели — старика, срубленного под корень ударом смерти, — пронзил мрачный шум последних замёрзших листьев его осени, устремляясь к родине теней истины забвения, цепляясь за свой страх перед гниющим полотном капюшона смерти и оставаясь чужим для шума неистовой толпы, вырвавшейся на улицы и воспевающей гимны радости по поводу торжественной вести о его смерти, и навсегда оставаясь чужим для музыки освобождения, ракет ликования и колоколов славы, возвещавших миру благую весть о том, что бесконечное время вечности подошло к концу."
— Gabriel García Márquez
«The Autumn of the Patriarch»
Art: George Grie
#culture #книги
[...]
"...и тогда он увидел её — это была Смерть, генерал, сэр, его Смерть, одетая в тунику кающегося из ткани из волокон питы (агавы), с крюком на длинном древке в руке, с черепом, усыпанным пучками погребальных водорослей и земными цветами в трещинах костей, а её глаза — древние и испуганные — смотрели из бесплотных глазниц, и только когда он увидел её во весь рост, он понял, что она назвала его Никанор — Никанор, ибо именно под этим именем Смерть знает всех нас, людей, в момент смерти, но он ответил, нет, Смерть, ещё не настало его время; это должно было произойти во время сна в тени офиса, как всегда предсказывали предзнаменовательные воды в бассейнах, но она ответила, Нет, генерал, это уже произошло — босиком и в одежде нищего, которую вы носите, хотя те, кто обнаружил тело, должны были сказать, что оно лежало на полу кабинета в джинсовой форме без знаков различия и с золотой шпорой на левой пятке, чтобы не противоречить предсказаниям их Пифий, это произошло тогда, когда он меньше всего этого хотел, когда после стольких долгих лет бесплодных иллюзий он начал понимать, что человек не просто живёт, чёрт возьми, он проходит через жизнь, он выживает, слишком поздно понимаешь, что даже самая насыщенная и плодотворная жизнь лишь доходит до того, чтобы научиться жить; он осознал свою неспособность к любви в загадке ладони своих немых рук и в невидимом коде карт, и он пытался компенсировать эту позорную судьбу страстным культивированием одиночного порока власти; он сделал себя жертвой собственной секты, чтобы быть принесенным в жертву в пламени того вечного холокоста, он питался заблуждениями и преступлениями, процветал в безбожии и бесчестии и возвысился над своей лихорадочной алчностью и врождённым страхом лишь для того, чтобы до конца времён удержать в руке маленький стеклянный шарик, не зная, что это был бесконечный порок, насыщение которым порождало собственный аппетит до конца всех времён, генерал, ещё с самого начала он знал, что его обманывают ради того, чтобы угодить ему, что от него вытягивают, подлизываясь, что силой оружия сгоняют плотные толпы вдоль его пути с криками ликования и продажными обещаниями вечной жизни для величественного, который древнее своей эпохи, но он научился жить с этим и со всеми бедствиями славы, поскольку на протяжении своих бесчисленных лет обнаружил, что ложь удобнее сомнения, полезнее любви и долговечнее истины; он без удивления пришёл к позорной фикции — командовать без власти, быть возвышенным без славы и получать повиновение без авторитета, когда на тропе жёлтых листьев своей осени убедился, что никогда не был хозяином всей своей власти, что он был обречён познавать жизнь лишь в обратном порядке, обречён расшифровывать швы и расправляя нити утка и основы гобелена иллюзий реальности, не подозревая даже слишком поздно, что единственной пригодной для жизни жизнью была жизнь-спектакль — та, которую мы видели с этой стороны, которая не была его, генерал-сэр, с этой стороны бедных людей, с тропой жёлтых листьев наших бесчисленных лет несчастий и наших неуловимых мгновений счастья, где любовь была заражена семенами смерти, но оставалась чистой любовью, господин генерал, где Вы сами были лишь неопределённым видением в жалких глазах сквозь запылённые глазки окна поезда, лишь дрожью каких-то молчаливых губ, мимолётной волной бархатной перчатки на чужой руке старика без судьбы, при том что мы никогда не знали, кем он был или каким он был, или даже был ли он всего лишь плодом воображения, комическим тираном, который никогда не знал, где была обратная сторона и где — правильная сторона этой жизни, которую мы любили с ненасытной страстью, о которой Вы даже не осмеливались помыслить из страха узнать то, что мы знали слишком хорошо: что она была тяжёлой и мимолётной, но другой жизни не было, генерал, потому что мы знали, кто мы такие в то время как он навсегда остался в неведении, и лишь тихий свист его гибели — старика, срубленного под корень ударом смерти, — пронзил мрачный шум последних замёрзших листьев его осени, устремляясь к родине теней истины забвения, цепляясь за свой страх перед гниющим полотном капюшона смерти и оставаясь чужим для шума неистовой толпы, вырвавшейся на улицы и воспевающей гимны радости по поводу торжественной вести о его смерти, и навсегда оставаясь чужим для музыки освобождения, ракет ликования и колоколов славы, возвещавших миру благую весть о том, что бесконечное время вечности подошло к концу."
— Gabriel García Márquez
«The Autumn of the Patriarch»
Art: George Grie
#culture #книги
As Trump turns 80, who are the oldest – and youngest – current world leaders? (Pew Research Center)
Говённый день или Масяня в тумане
NB!
Говно, гавно, или гамно, и, соответственно, говённый, гавёный, или гамняный — это настроенческая вкусовщина.
Но если день такой, то как ни крути.
Хотя литературно правильно всё-таки говно.
NB!
Говно, гавно, или гамно, и, соответственно, говённый, гавёный, или гамняный — это настроенческая вкусовщина.
Но если день такой, то как ни крути.
Хотя литературно правильно всё-таки говно.
YouTube
Масяня. Эпизод 60. Гавеный день или Масяня в тумане
Как пишется "гавеный" я не знаю, ибо несловарное слово. Но почему-то все мои посты с этим словом подвергаются, обычно, массированным налётам грамма-наци, у которых, впрочем, тоже нет единого мнения. Проехали.
Серия "Гавеный день" имеет очень даже прозрачную…
Серия "Гавеный день" имеет очень даже прозрачную…
Человек как ошибка (1)
Отзыв на книгу Артура Кёстлера «The Ghost in the Machine»
7 апреля 1968 года
"В наши дни — в этом столетии — легко отстаивать мнение о том, что с человеком что-то не так [something ails man]. Его экстраординарный импульс к ведению войны против представителей собственного вида во имя своих освящённых идолов достиг гротескных масштабов. И, судя по всему, ситуация не улучшается.
Напротив, рассмотрим свежий пример явления, граничащего с коллективным безумием. Самая могущественная держава мира вмешивается в гражданскую войну (после антиколониальной войны) в небольшой, отдалённой стране и насыщает её своей разрушительной огневой мощью и беспорядочными убийствами; вызывает глубокое недовольство практически всех местных группировок, как и остального мира, и оказывается в тупике как в политическом, так и в военном отношении. Она размещает 5 000 солдат на небольшом аванпосте в уязвимой долине, окружённой вражескими силами, численность которых во много раз превышает их собственную, и настаивает (вопреки преобладающему объективному военному мнению) на том, что аванпост можно защитить; и чтобы подкрепить это предположение, рассматривает возможность ещё большей эскалации войны и даже применения тактических версий самого разрушительного оружия человечества, хотя такие меры вполне могут привести ко всеобщему холокосту, в результате которого будет уничтожено большинство или всё человечество. Да, с человеком что-то не так, но что именно?
В поисках ответа Артур Кёстлер — известный прежде всего своими романами, но в последние годы занимавшийся наукой и психологией («Сомнамбулы» и «Акт творения») — выдвигает гипотезу о «некой врождённой ошибке или недостатке» или, говоря более образно, о «нехватающем винтике [screw loose] в человеческом разуме». Он увлекает нас в долгое путешествие по миру психологии и эволюции, чтобы прийти к выводу: проблема человека заключается в его склонности к заблуждениям; он страдает от «эндемической формы паранойи», которая доминирует на протяжении всей его истории и «заложена в схемах человеческого мозга».
Это так, продолжает Кёстлер, потому что Homo sapiens — «биологический фрик, результат какой-то удивительной ошибки в эволюционном процессе». Эта ошибка стала следствием скорости, с которой развивался гоминид (весь процесс занял всего полмиллиона лет), или того, что известно как «взрывная эволюция». Кестлер, следуя за нейрофизиологом Полом Маклином, подчеркивает «неуместную поспешность», с которой специфически человеческие области мозга наложились на филогенетически более древние структуры, что привело к «недостаточной координации» между более древними (эмоциональными) и более поздними (интеллектуальными) функциями.
Кёстлер ссылается на теорию Маклина о «трёх мозгах» [triune brain], сосуществующих внутри человеческого черепа: самый древний из них по сути рептильный, следующий унаследован от низших млекопитающих, а третий — сугубо человеческий. Согласно этой теории, сложность заключается в том, что каждый из них функционирует более или менее автономно. Это означает, что человек, по сути, воспринимает мир через два телевизионных экрана: один — древний, связанный с областями мозга, ответственными за «животные» чувства и функции, такие как половое влечение, голод, страх и агрессия; другой — новый, связанный с областями мозга, настроенными на более «человеческое» проявление разума. Более примитивный экран — «крокодил и лошадь, которых мы носим в наших черепах» — настойчиво предлагает свою картину, «принимает собственные решения» и тем самым подрывает более возвышенные образы другого экрана. Результатом является своего рода «шизофизиология» — антагонистическое разделение функций, «заложенное в нашем виде».
-----
Прим. переводчика: это неверная старая модель, которой грешил Саган, и даже дядя Сапа немношк.
Неверна как линейность модели, так и убеждение, что структурная сложность наделяет функциональной сложностью — “докинули” сложных нейронных структур — поведение усложнилось. Нет. У позвоночных, которых мы пренебрежительно называем "братьями меньшими" поведенческий адаптивный репертуар дай боже. Он порождается схожими нейронными субстратами, которые интегрируют информацию для выработки поведения на основе эволюционировавших схем принятия решений. Кенгуру или марлин не "тупее" нас. Они другие.
подробнее - Мозг один, не триедин
-----
Именно примитивный (животный) экран, отделённый от более возвышенного (человеческого) и неадекватно скоординированный с ним, всегда приводит человека к заблуждениям и массовым убийствам.
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
(продолжение)
#psychology #brain #global
Отзыв на книгу Артура Кёстлера «The Ghost in the Machine»
7 апреля 1968 года
"В наши дни — в этом столетии — легко отстаивать мнение о том, что с человеком что-то не так [something ails man]. Его экстраординарный импульс к ведению войны против представителей собственного вида во имя своих освящённых идолов достиг гротескных масштабов. И, судя по всему, ситуация не улучшается.
Напротив, рассмотрим свежий пример явления, граничащего с коллективным безумием. Самая могущественная держава мира вмешивается в гражданскую войну (после антиколониальной войны) в небольшой, отдалённой стране и насыщает её своей разрушительной огневой мощью и беспорядочными убийствами; вызывает глубокое недовольство практически всех местных группировок, как и остального мира, и оказывается в тупике как в политическом, так и в военном отношении. Она размещает 5 000 солдат на небольшом аванпосте в уязвимой долине, окружённой вражескими силами, численность которых во много раз превышает их собственную, и настаивает (вопреки преобладающему объективному военному мнению) на том, что аванпост можно защитить; и чтобы подкрепить это предположение, рассматривает возможность ещё большей эскалации войны и даже применения тактических версий самого разрушительного оружия человечества, хотя такие меры вполне могут привести ко всеобщему холокосту, в результате которого будет уничтожено большинство или всё человечество. Да, с человеком что-то не так, но что именно?
В поисках ответа Артур Кёстлер — известный прежде всего своими романами, но в последние годы занимавшийся наукой и психологией («Сомнамбулы» и «Акт творения») — выдвигает гипотезу о «некой врождённой ошибке или недостатке» или, говоря более образно, о «нехватающем винтике [screw loose] в человеческом разуме». Он увлекает нас в долгое путешествие по миру психологии и эволюции, чтобы прийти к выводу: проблема человека заключается в его склонности к заблуждениям; он страдает от «эндемической формы паранойи», которая доминирует на протяжении всей его истории и «заложена в схемах человеческого мозга».
Это так, продолжает Кёстлер, потому что Homo sapiens — «биологический фрик, результат какой-то удивительной ошибки в эволюционном процессе». Эта ошибка стала следствием скорости, с которой развивался гоминид (весь процесс занял всего полмиллиона лет), или того, что известно как «взрывная эволюция». Кестлер, следуя за нейрофизиологом Полом Маклином, подчеркивает «неуместную поспешность», с которой специфически человеческие области мозга наложились на филогенетически более древние структуры, что привело к «недостаточной координации» между более древними (эмоциональными) и более поздними (интеллектуальными) функциями.
Кёстлер ссылается на теорию Маклина о «трёх мозгах» [triune brain], сосуществующих внутри человеческого черепа: самый древний из них по сути рептильный, следующий унаследован от низших млекопитающих, а третий — сугубо человеческий. Согласно этой теории, сложность заключается в том, что каждый из них функционирует более или менее автономно. Это означает, что человек, по сути, воспринимает мир через два телевизионных экрана: один — древний, связанный с областями мозга, ответственными за «животные» чувства и функции, такие как половое влечение, голод, страх и агрессия; другой — новый, связанный с областями мозга, настроенными на более «человеческое» проявление разума. Более примитивный экран — «крокодил и лошадь, которых мы носим в наших черепах» — настойчиво предлагает свою картину, «принимает собственные решения» и тем самым подрывает более возвышенные образы другого экрана. Результатом является своего рода «шизофизиология» — антагонистическое разделение функций, «заложенное в нашем виде».
-----
Прим. переводчика: это неверная старая модель, которой грешил Саган, и даже дядя Сапа немношк.
Неверна как линейность модели, так и убеждение, что структурная сложность наделяет функциональной сложностью — “докинули” сложных нейронных структур — поведение усложнилось. Нет. У позвоночных, которых мы пренебрежительно называем "братьями меньшими" поведенческий адаптивный репертуар дай боже. Он порождается схожими нейронными субстратами, которые интегрируют информацию для выработки поведения на основе эволюционировавших схем принятия решений. Кенгуру или марлин не "тупее" нас. Они другие.
подробнее - Мозг один, не триедин
-----
Именно примитивный (животный) экран, отделённый от более возвышенного (человеческого) и неадекватно скоординированный с ним, всегда приводит человека к заблуждениям и массовым убийствам.
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
(продолжение)
#psychology #brain #global
Человек как ошибка (2)
(начало)
У этого тезиса аура “всё-становится-на-места”, хотя на самом деле он объясняет явления, которые не укладываются в эту схему; таким образом он может привлечь тех, кто всё ещё верит или желает верить, что все истины — научные или иные — носят простой характер. Однако в качестве объяснения «затруднительного положения [predicament] современного человека» и его «тяги к самоуничтожению» я считаю эту произвольную дихотомию между «плохим старым мозгом» и «хорошим новым» искажением представления о том, как функционируют мозг и разум человека, а также неврологическим отступлением от его психологии и истории.
Недостатки этой теории становятся болезненно очевидными, когда её применяют к самым сложным дилеммам человека. Например, касаясь уникальности человека, заключающейся в осознании того, что ему суждено умереть, Кёстлер утверждает, что «открытие [смерти] берёт своё начало в новом мозге, а отказ [принять смерть] — в старом». Именно этот чрезвычайно важный отказ лежит в основе существования ведьм, призраков, духов предков и богов, населяющих человеческий разум, а также «утешительных обещаний вечного выживания». И причиной всего этого, по мнению Кёстлера, является «инстинкт», который «неявно принимает существование как данность и защищает его от угроз в гневе и страхе; но он не может представить себе его превращения в небытие». Однако можно было бы с равным успехом выдвинуть противоположное утверждение. Человеческий младенец обладает врождённым (или «инстинктивным») чувством связи и склонностью, известной как «поведение привязанности», по отношению к другим людям. Эта врождённая склонность впоследствии находит своё выражение в различных отношениях, основанных на кровном родстве, сексуальной любви и дружбе, а также в более символических связях с различными социальными группами и с прошлыми и будущими поколениями.
Сохранение этого «инстинктивного» чувства связи значительно расширяет всегда ограниченную способность человека принять собственную смерть, поскольку он «продолжает жить [survives] через свои привязанности». С другой стороны, «приобретённое» и якобы более высокое достижение человека — разум — может в значительной мере способствовать его нежеланию принять смерть. Ведь расширение знаний человека о природных и человеческих явлениях сопровождалось тенденцией к индивидуации, а это, в свою очередь, ослабило его чувство связи и поставило его перед неприемлемой перспективой смерти как полного разделения.
Дело в том, что наше современное понимание человека больше не позволяет нам постулировать простую дихотомию «инстинкта» (и «веры») в противовес «разуму»; и эта ошибка усугубляется распространением этой дихотомии на такие дискретные анатомические и физиологические предположения о мозге. Эту дихотомию можно преодолеть с помощью того самого унитарного подхода, который в последнее время подчеркивают многие авторы. В таком случае необходимо рассмотреть символы и формы, необходимые человеку для того, чтобы осмыслить свой мир и действовать в нём, — а также то, как они объединяют различные элементы эмоции (или «веры») и «разума» (или «логики»). Как подчеркнула Сюзанна Лангер, пожизненная умственная задача человека заключается в непрерывной «трансформации» «данных», поступающих к нему изнутри и снаружи. И эта «функция создания символов» является одной из основных видов деятельности человека, наряду с питанием, взглядом или передвижением… фундаментальным процессом его разума».
С этой точки зрения стремление человека к «вечному выживанию» можно рассматривать как символически реализованное в художественных и других культурных «произведениях», которые он передаёт будущим поколениям, а также в его простой биологической преемственности в семьях и народах. Это стремление с наибольшей вероятностью принимает опасные формы в периоды исторических потрясений, когда данное символическое сообщество нарушается. В такие моменты члены одной группы могут чувствовать себя вынужденными подтвердить это бессмертие, убивая представителей другой группы.
Действительно, пример «коллективного безумия», о котором я упоминал ранее — американская позиция в Кхешане — является, помимо прочего, результатом искажённой символизации. Оказавшись в революционный период стремительных исторических перемен и под угрозой ядерного апокалипсиса, мы обнаруживаем, что старые символы (семьи, религии или «американского индивидуализма») становятся всё менее актуальными, а подлинные новые символы найти чрезвычайно сложно.
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
Фото: Раненые солдаты, ожидающие эвакуации на вертолёте в 1968 году после осады Кхешаня, Южный Вьетнам.
(продолжение)
#psychology #brain #global
(начало)
У этого тезиса аура “всё-становится-на-места”, хотя на самом деле он объясняет явления, которые не укладываются в эту схему; таким образом он может привлечь тех, кто всё ещё верит или желает верить, что все истины — научные или иные — носят простой характер. Однако в качестве объяснения «затруднительного положения [predicament] современного человека» и его «тяги к самоуничтожению» я считаю эту произвольную дихотомию между «плохим старым мозгом» и «хорошим новым» искажением представления о том, как функционируют мозг и разум человека, а также неврологическим отступлением от его психологии и истории.
Недостатки этой теории становятся болезненно очевидными, когда её применяют к самым сложным дилеммам человека. Например, касаясь уникальности человека, заключающейся в осознании того, что ему суждено умереть, Кёстлер утверждает, что «открытие [смерти] берёт своё начало в новом мозге, а отказ [принять смерть] — в старом». Именно этот чрезвычайно важный отказ лежит в основе существования ведьм, призраков, духов предков и богов, населяющих человеческий разум, а также «утешительных обещаний вечного выживания». И причиной всего этого, по мнению Кёстлера, является «инстинкт», который «неявно принимает существование как данность и защищает его от угроз в гневе и страхе; но он не может представить себе его превращения в небытие». Однако можно было бы с равным успехом выдвинуть противоположное утверждение. Человеческий младенец обладает врождённым (или «инстинктивным») чувством связи и склонностью, известной как «поведение привязанности», по отношению к другим людям. Эта врождённая склонность впоследствии находит своё выражение в различных отношениях, основанных на кровном родстве, сексуальной любви и дружбе, а также в более символических связях с различными социальными группами и с прошлыми и будущими поколениями.
Сохранение этого «инстинктивного» чувства связи значительно расширяет всегда ограниченную способность человека принять собственную смерть, поскольку он «продолжает жить [survives] через свои привязанности». С другой стороны, «приобретённое» и якобы более высокое достижение человека — разум — может в значительной мере способствовать его нежеланию принять смерть. Ведь расширение знаний человека о природных и человеческих явлениях сопровождалось тенденцией к индивидуации, а это, в свою очередь, ослабило его чувство связи и поставило его перед неприемлемой перспективой смерти как полного разделения.
Дело в том, что наше современное понимание человека больше не позволяет нам постулировать простую дихотомию «инстинкта» (и «веры») в противовес «разуму»; и эта ошибка усугубляется распространением этой дихотомии на такие дискретные анатомические и физиологические предположения о мозге. Эту дихотомию можно преодолеть с помощью того самого унитарного подхода, который в последнее время подчеркивают многие авторы. В таком случае необходимо рассмотреть символы и формы, необходимые человеку для того, чтобы осмыслить свой мир и действовать в нём, — а также то, как они объединяют различные элементы эмоции (или «веры») и «разума» (или «логики»). Как подчеркнула Сюзанна Лангер, пожизненная умственная задача человека заключается в непрерывной «трансформации» «данных», поступающих к нему изнутри и снаружи. И эта «функция создания символов» является одной из основных видов деятельности человека, наряду с питанием, взглядом или передвижением… фундаментальным процессом его разума».
С этой точки зрения стремление человека к «вечному выживанию» можно рассматривать как символически реализованное в художественных и других культурных «произведениях», которые он передаёт будущим поколениям, а также в его простой биологической преемственности в семьях и народах. Это стремление с наибольшей вероятностью принимает опасные формы в периоды исторических потрясений, когда данное символическое сообщество нарушается. В такие моменты члены одной группы могут чувствовать себя вынужденными подтвердить это бессмертие, убивая представителей другой группы.
Действительно, пример «коллективного безумия», о котором я упоминал ранее — американская позиция в Кхешане — является, помимо прочего, результатом искажённой символизации. Оказавшись в революционный период стремительных исторических перемен и под угрозой ядерного апокалипсиса, мы обнаруживаем, что старые символы (семьи, религии или «американского индивидуализма») становятся всё менее актуальными, а подлинные новые символы найти чрезвычайно сложно.
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
Фото: Раненые солдаты, ожидающие эвакуации на вертолёте в 1968 году после осады Кхешаня, Южный Вьетнам.
(продолжение)
#psychology #brain #global
Человек как ошибка (3)
(предыдущее)
Охваченные ужасом перед образом «смерти» нашей культуры («американского образа жизни»), мы хватаемся за ложные символы. Таким образом, Кхешань становится «символом решимости Америки защищать демократию» от «коммунистической экспансии», хотя милитаристский режим, который мы защищаем, не пользуется поддержкой народа, а наш противник сражается на своей земле и, что вполне понятно, воспринимает нас как внешнего захватчика. Источником такой трагедии и зла является не «крокодил и лошадь, которых мы носим в своих головах», а то, как этот вид искажённой символики соединяется с психологическим потенциалом агрессии и, прежде всего, с нашей убийственной технологией.
На протяжении всего своего тщательного пересмотра психологической теории Кёстлер нигде не упоминает недавние исследования, наиболее актуальные для сложной ситуации человека, — те, которые касаются его современных символических конфликтов и общего взаимодействия разума и истории. Кестлер также не останавливается на рассмотрении возможных ограничений теории «трёх мозгов» Маклина, по крайней мере, в том контексте, в котором он её применяет; и не рассматривает альтернативные нейрофизиологические точки зрения. Хосе Дельгадо, например, считает, что в анатомии и физиологии мозга нет ничего изначально неправильного, и что наша проблема заключается в культурных и образовательных моделях, которым подвергается мозг. В амбициозных исследованиях Кёстлера мелькают проблески гениальности, особенно в его общем осмыслении эволюции и в убедительном описании некоторых радикально новых черт мира после Хиросимы. Однако неровное сочетание в книге как расплывчатых, так и чрезмерно сфокусированных аргументов в конечном итоге делает её утомительной.
Её заключение ещё хуже — антиклимактическое (разочаровывающее) предположение о биохимическом лечении человеческих недостатков, изложенное настолько бегло и упрощённо, что заставляет усомниться: действительно ли автор в это верит? Поднимаемый им вопрос — о химическом вмешательстве в генетические процессы человека — требует серьёзного подхода, но не путём его некритического принятия в качестве медицинского средства для исправления всей человеческой истории. Ранее в книге Кёстлер гневно осуждает пережитки механистических заблуждений XIX века за их склонность исключать человека, но в итоге сам попадает в ловушку собственного «химического» заблуждения, более характерного для XX века. Однако человек остаётся нашей проблемой, что бы мы ни вводили в него и каким бы шатким ни было его будущее как вида."
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
По теме:
Денаял
Art: Володимир Казаневський
#psychology #brain #global
(предыдущее)
Охваченные ужасом перед образом «смерти» нашей культуры («американского образа жизни»), мы хватаемся за ложные символы. Таким образом, Кхешань становится «символом решимости Америки защищать демократию» от «коммунистической экспансии», хотя милитаристский режим, который мы защищаем, не пользуется поддержкой народа, а наш противник сражается на своей земле и, что вполне понятно, воспринимает нас как внешнего захватчика. Источником такой трагедии и зла является не «крокодил и лошадь, которых мы носим в своих головах», а то, как этот вид искажённой символики соединяется с психологическим потенциалом агрессии и, прежде всего, с нашей убийственной технологией.
На протяжении всего своего тщательного пересмотра психологической теории Кёстлер нигде не упоминает недавние исследования, наиболее актуальные для сложной ситуации человека, — те, которые касаются его современных символических конфликтов и общего взаимодействия разума и истории. Кестлер также не останавливается на рассмотрении возможных ограничений теории «трёх мозгов» Маклина, по крайней мере, в том контексте, в котором он её применяет; и не рассматривает альтернативные нейрофизиологические точки зрения. Хосе Дельгадо, например, считает, что в анатомии и физиологии мозга нет ничего изначально неправильного, и что наша проблема заключается в культурных и образовательных моделях, которым подвергается мозг. В амбициозных исследованиях Кёстлера мелькают проблески гениальности, особенно в его общем осмыслении эволюции и в убедительном описании некоторых радикально новых черт мира после Хиросимы. Однако неровное сочетание в книге как расплывчатых, так и чрезмерно сфокусированных аргументов в конечном итоге делает её утомительной.
Её заключение ещё хуже — антиклимактическое (разочаровывающее) предположение о биохимическом лечении человеческих недостатков, изложенное настолько бегло и упрощённо, что заставляет усомниться: действительно ли автор в это верит? Поднимаемый им вопрос — о химическом вмешательстве в генетические процессы человека — требует серьёзного подхода, но не путём его некритического принятия в качестве медицинского средства для исправления всей человеческой истории. Ранее в книге Кёстлер гневно осуждает пережитки механистических заблуждений XIX века за их склонность исключать человека, но в итоге сам попадает в ловушку собственного «химического» заблуждения, более характерного для XX века. Однако человек остаётся нашей проблемой, что бы мы ни вводили в него и каким бы шатким ни было его будущее как вида."
— Robert Jay Lifton
Man As Mistake
По теме:
Денаял
Art: Володимир Казаневський
#psychology #brain #global
Сбор на инструменты и аптечку
Обычно публикую только сборы на первоочерёдное и приоритетное — на медицину (ножницыыы... стыдоба ебаная ). Но тут ещё хранителям неба из 225 зенитно-ракетного полка нужны инструменты.
Если у вас в этом пиздеце и сраке осталось желание и средства помочь — поучаствуйте, пожалуйста.
Стыдно. Печально. Грустно. Иногда до безысходности. А потом ребята пишут и просят. Сможем — поможем.
-----
Кому:
225 ЗРП
• Компрессор Metabo Basic 400-50 V
• Аккумуляторный перфоратор Dnipro-M DHR-202BC ULTRA (без АКБ и ЗУ)
З НГУ Хартія 1БОП 2 Рота
• ножницы LEATHERMAN Raptor Rescue utility
• 1 аптечка
-----
✧ Монобанка волонтёра ✧
Карта:
4874 1000 3237 4939
----
Осталось 29 000 гривен.
-----
Благодарю за вашу помощь, дорогие друзья, читатели, и прочие небайдужі люди.
Обычно публикую только сборы на первоочерёдное и приоритетное — на медицину (
Если у вас в этом пиздеце и сраке осталось желание и средства помочь — поучаствуйте, пожалуйста.
Стыдно. Печально. Грустно. Иногда до безысходности. А потом ребята пишут и просят. Сможем — поможем.
-----
Кому:
225 ЗРП
• Компрессор Metabo Basic 400-50 V
• Аккумуляторный перфоратор Dnipro-M DHR-202BC ULTRA (без АКБ и ЗУ)
З НГУ Хартія 1БОП 2 Рота
• ножницы LEATHERMAN Raptor Rescue utility
• 1 аптечка
-----
✧ Монобанка волонтёра ✧
Карта:
4874 1000 3237 4939
----
Осталось 29 000 гривен.
-----
Благодарю за вашу помощь, дорогие друзья, читатели, и прочие небайдужі люди.
Нейроэкзистенциализм pinned «Сбор на инструменты и аптечку Обычно публикую только сборы на первоочерёдное и приоритетное — на медицину (ножницыыы... стыдоба ебаная ). Но тут ещё хранителям неба из 225 зенитно-ракетного полка нужны инструменты. Если у вас в этом пиздеце и сраке осталось…»
Письмо Тополя Трампу: Как остановить путина
11 августа 2025
«Уважаемый господин Президент!
Дорогой Дональд!
Как автор пятидесяти книг и десятка фильмов о россии, я считаю себя вправе проинформировать Вас перед Вашей встречей с путиным.
Вы должны знать, что он не может остановить войну с Украиной, даже если Вы подарите ему свою виллу «Мар-а-Лаго» в Палм-Бич, «Трамп-Тауэр» в Нью-Йорке и десяток Ваших гольф-клубов.
И не потому, что он не хочет отдохнуть от войны, а потому, что не может.
Потому что он знает российскую историю не по учебнику Мединского, а из реальной жизни:
• Возвращение российских войск из Европы в россию после победы над Наполеоном привело к антицарскому восстанию «декабристов» в 1825 году.
• Поражение россии в русско-японской войне привело к революции 1905 года.
• Бегство миллиона русских солдат с русско-немецкого фронта во время Первой мировой войны привело к отречению императора Николая II и Февральской революции 1917 года.
• Мир, заключённый Лениным с Германией, позволил большевикам расстрелять всю царскую семью.
• Распад СССР начался с вывода советских войск из Афганистана в феврале 1989 года.
Зная об этом, путин не может положить конец войне с Украиной и вернуть свои войска домой.
Лишь возможность в мае 1945 года оставить почти всю свою армию в Европе в качестве оккупационных сил помогла Сталину избежать послевоенного переворота.
Поэтому путин мечтает оккупировать Украину, а также Балтику, Финляндию, Польшу и т. д., чтобы удержать свою армию подальше от Москвы.
Он помнит, как 525 тысяч солдат, вернувшихся из Афганистана в 1989 году, превратились в «афганских» бандитов, терроризировавших всё население СССР.
И он знает, что произойдёт, если полтора миллиона солдат — профессиональных убийц, грабителей и насильников — вернутся домой с украинского фронта.
Война с Украиной позволила путину избавиться от двух миллионов самых активных противников своего режима, которых он вынудил бежать из россии, а остальных молодых россиян он либо отправил на фронт, либо зачислил в карательные службы.
Сегодня любая война — с Украиной, с Прибалтикой, с НАТО — с кем угодно — является лучшим способом заставить россию подчиниться путину и его хунте.
К сожалению, ни один из ваших советников не объяснит вам этого до вашей встречи с путиным, но вы можете сверить мои аргументы с Джеком Мэтлоком и Майклом Макфоллом.
Я не хочу, чтобы путин — агент КГБ, вор и убийца миллионов людей — продолжал нагло обманывать Вас, лгать и вводить в заблуждение моего президента.
Конечно, я не военный эксперт и не политолог, но я писатель с хорошей памятью.
Я помню, как Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и Папа Иоанн Павел II сумели снизить цену на нефть до 9 долларов за баррель, предоставили афганцам ракеты «Стингер» и тем самым не позволили Москве захватить Афганистан и разрушили СССР.
Если вы хотите остановить путина и имперские амбиции по крайней мере половины населения россии, вам необходимо поступить точно так же — снизить цену на нефть как минимум до 25 долларов за баррель и предоставить Украине оружие, которое поможет ей сокрушить агрессора.
Что касается вашего желания наладить американо-российское деловое сотрудничество не только на словах, но и на деле, то это может произойти через сто лет или вообще никогда.
Если вас интересует, почему, позвоните мне, и я объясню.
С уважением,
Эдуард Тополь, гражданин США и Израиля».
Letter to Donald Trump (Anti-Imperial Block of Nations)
11 августа 2025
«Уважаемый господин Президент!
Дорогой Дональд!
Как автор пятидесяти книг и десятка фильмов о россии, я считаю себя вправе проинформировать Вас перед Вашей встречей с путиным.
Вы должны знать, что он не может остановить войну с Украиной, даже если Вы подарите ему свою виллу «Мар-а-Лаго» в Палм-Бич, «Трамп-Тауэр» в Нью-Йорке и десяток Ваших гольф-клубов.
И не потому, что он не хочет отдохнуть от войны, а потому, что не может.
Потому что он знает российскую историю не по учебнику Мединского, а из реальной жизни:
• Возвращение российских войск из Европы в россию после победы над Наполеоном привело к антицарскому восстанию «декабристов» в 1825 году.
• Поражение россии в русско-японской войне привело к революции 1905 года.
• Бегство миллиона русских солдат с русско-немецкого фронта во время Первой мировой войны привело к отречению императора Николая II и Февральской революции 1917 года.
• Мир, заключённый Лениным с Германией, позволил большевикам расстрелять всю царскую семью.
• Распад СССР начался с вывода советских войск из Афганистана в феврале 1989 года.
Зная об этом, путин не может положить конец войне с Украиной и вернуть свои войска домой.
Лишь возможность в мае 1945 года оставить почти всю свою армию в Европе в качестве оккупационных сил помогла Сталину избежать послевоенного переворота.
Поэтому путин мечтает оккупировать Украину, а также Балтику, Финляндию, Польшу и т. д., чтобы удержать свою армию подальше от Москвы.
Он помнит, как 525 тысяч солдат, вернувшихся из Афганистана в 1989 году, превратились в «афганских» бандитов, терроризировавших всё население СССР.
И он знает, что произойдёт, если полтора миллиона солдат — профессиональных убийц, грабителей и насильников — вернутся домой с украинского фронта.
Война с Украиной позволила путину избавиться от двух миллионов самых активных противников своего режима, которых он вынудил бежать из россии, а остальных молодых россиян он либо отправил на фронт, либо зачислил в карательные службы.
Сегодня любая война — с Украиной, с Прибалтикой, с НАТО — с кем угодно — является лучшим способом заставить россию подчиниться путину и его хунте.
К сожалению, ни один из ваших советников не объяснит вам этого до вашей встречи с путиным, но вы можете сверить мои аргументы с Джеком Мэтлоком и Майклом Макфоллом.
Я не хочу, чтобы путин — агент КГБ, вор и убийца миллионов людей — продолжал нагло обманывать Вас, лгать и вводить в заблуждение моего президента.
Конечно, я не военный эксперт и не политолог, но я писатель с хорошей памятью.
Я помню, как Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер и Папа Иоанн Павел II сумели снизить цену на нефть до 9 долларов за баррель, предоставили афганцам ракеты «Стингер» и тем самым не позволили Москве захватить Афганистан и разрушили СССР.
Если вы хотите остановить путина и имперские амбиции по крайней мере половины населения россии, вам необходимо поступить точно так же — снизить цену на нефть как минимум до 25 долларов за баррель и предоставить Украине оружие, которое поможет ей сокрушить агрессора.
Что касается вашего желания наладить американо-российское деловое сотрудничество не только на словах, но и на деле, то это может произойти через сто лет или вообще никогда.
Если вас интересует, почему, позвоните мне, и я объясню.
С уважением,
Эдуард Тополь, гражданин США и Израиля».
Letter to Donald Trump (Anti-Imperial Block of Nations)
ABN
Letter to Donald Trump
“Dear Mr. President! Dear Donald! As the author of fifty books and a dozen films about Russia, I consider myself entitled to inform you before your meeting with Putin. You […]
Doggerel (A sonnet)
Life is a dog and then you die. Day in
day out of bed you're rung, bite back a yawn,
or nip a tick or two of sleep ere when
you shake and roll awake your groggy brawn;
you at the mirror paw: two sunken jarls,
one wispy, tonsured head, soon brushed away.
You speak! — in rueful, apathetic howls,
forever hunched at desk to sit and stay.
You play as dead and fawn like pup supine,
unbarked; you beg then defecate the dollar,
then, weary, wag your head, for more to pine.
Clad in doftooth, choked with Oxford collar —
like Hades hound you lope along: your bone
is charmed, and heavy in the head as stone.
— Mark. D. Usher
-----
Жизнь — это пёс, а после ты умрёшь.
Проходят день за днём, с постели ты встаёшь,
или ворочаешься сон урвать пытаясь,
потом зевоту проглотив затёкший мускул разбудить стараясь.
У зеркала стоишь: две впалые щеки,
всклокочен волос — скоро ты его уложишь.
Твой голос! — апатичный грустный вой.
Унылый, сгорбленный сидишь с самим собой.
Играешь как мертвец, ластишься как дитя четвероногое
кверху брюхом; сначала просишь доллар, после гадишь им.
Потом усталый, головой тряся, ты изнываешь.
Как гончая Аида свой щеря клык, задушен оксфордским воротником —
по улице несёшься: кость зачарована, и словно глыба каменная в голове.
Life is a dog and then you die. Day in
day out of bed you're rung, bite back a yawn,
or nip a tick or two of sleep ere when
you shake and roll awake your groggy brawn;
you at the mirror paw: two sunken jarls,
one wispy, tonsured head, soon brushed away.
You speak! — in rueful, apathetic howls,
forever hunched at desk to sit and stay.
You play as dead and fawn like pup supine,
unbarked; you beg then defecate the dollar,
then, weary, wag your head, for more to pine.
Clad in doftooth, choked with Oxford collar —
like Hades hound you lope along: your bone
is charmed, and heavy in the head as stone.
— Mark. D. Usher
-----
Жизнь — это пёс, а после ты умрёшь.
Проходят день за днём, с постели ты встаёшь,
или ворочаешься сон урвать пытаясь,
потом зевоту проглотив затёкший мускул разбудить стараясь.
У зеркала стоишь: две впалые щеки,
всклокочен волос — скоро ты его уложишь.
Твой голос! — апатичный грустный вой.
Унылый, сгорбленный сидишь с самим собой.
Играешь как мертвец, ластишься как дитя четвероногое
кверху брюхом; сначала просишь доллар, после гадишь им.
Потом усталый, головой тряся, ты изнываешь.
Как гончая Аида свой щеря клык, задушен оксфордским воротником —
по улице несёшься: кость зачарована, и словно глыба каменная в голове.
