Если бы у него были глаза (1)

"Входил ли ты в источники моря? Или ходил ли ты в закоулках глубин [recesses of the deep]?
Открывались ли тебе врата смерти? Или видел ли ты врата глубокой тьмы [deep darkness]?"


— Иов [Job] 38:16-17

Туман завихряется вокруг меня, когда я приближаюсь к зловонной таверне на Фронт-стрит. Он тихо шепчет мне на ухо, пока я распахиваю дверь и разгоняю окружающее облако, придавая ему изящное движение. Перьистые пальцы ласкают моё лицо и руки влажной, бархатистой мягкостью, и я слышу хор вздохов, побуждающих меня навсегда отдать свою душу этому скорбному объятию.

Закрывая дверь и бегло оглядывая тусклое помещение, я улыбаюсь про себя, незаметно проходя мимо грубо одетых рыбаков и усаживаясь в сумрачном углу. Эти мои нуминозные (возвышенные религиозно-спиритуальные) настроения настолько древние, а их корни настолько глубоко укоренились в моей душе, что я уже даже не боюсь их. Никто в деревне не знает туман так, как я. Никто другой здесь не развил в себе столь утончённой чувствительности к его тонким настроениям и посланиям, столь чуткого слуха к шипящему голосу, повествующему о давно забытых тайнах и полузабытых мифах. В сырой таверне, где я сижу, прижавшись спиной к углу и устремив взгляд на грубую деревянную дверь, ни один человек, кроме меня, не удосуживается осознать природу того древнего присутствия, которое пронизывает сам воздух, которым мы дышим. Я пью презрение к ним — не из какого-то стакана, а из чаши собственного разума, наблюдая, как они заливают в горло бесконечные порции пива в тщетной попытке утопить боль своих мыслей и чувств, отчаяние своих никчёмных жизней. Этот контраст между нами рождает в моей груди тёплое сияние удовлетворения.

Всё это время туман ждёт меня, волнуясь и бурля, змеясь на своём пути по извилистым улицам и переулкам укутанной в осень деревни, улавливая и рассеивая свет сотен разбросанных уличных фонарей, чтобы создавать ореолы мягкого золота, окутывая дерево, кирпич и людей таким густым покровом белого пара, что можно было бы почти представить себе, будто этот городок основан не на твёрдой земле, а на облаке, парящем где-то в милях над головой, а бездонный звёздный свод изливает на крыши бесконечную и непостижимую мудрость.

Ко мне подходит барменша с кудрявыми каштановыми локонами и пышной грудью, но я отказываюсь обращать на неё внимание, ибо притупить свои чувства выпивкой в эту ночь — значит совершить самый страшный грех в моей и без того греховной жизни.

Ведь вчера я наконец-то познал секрет того, как рисовать туман. Когда солнце начало опускаться за гребень Мальвент-Хилл, озаряя пламенем все панели великого витража собора Святого Симона на вершине (витража, чьё эксцентричное и вызывающее трепет изображение «Сошествия в ад» [Harrowing of Hell] заставляло меня часто изучать его в качестве образца для собственных картин), и когда воздух начал охлаждаться в горько-сладком ожидании надвигающихся сумерек, я установил свой мольберт на скалах у маяка Истерн-Пойнт и устремил взгляд на море, наблюдая, как белизна волн накатывает из неизведанных просторов матери-Океана. Боже, как же она была прекрасна — великая чёрная Атлантика с её тайными мирами, сокрытыми в пещерах и ущельях, столь глубоких и безмерных, что они взрывают пределы пределы семантических и философских возможностей самого слова «тайна». Я знал, что в этих погружённых в ночь пещерах скрывалось само сердце Океана, те великие источники глубин, которые когда-то, давным-давно, на короткое время вернули себе сушу. И я знал — только я один знал, — что именно из этих чертогов исходил туман, порождение матери-Океана, отправляющийся на ночную миссию, чтобы воссоздать первобытный потоп, окутывая остров влажными пеленами. Глубокая любовь к этому явлению, поистине божественное обожание его, выросла во мне на протяжении многих лет, и я часто пытался запечатлеть свою тайную страсть на холсте, следуя художественному порыву, заложенному во мне с рождения. Но краски никогда не могли правильно передать эту историю. Мне так и не удавалось достичь правильного соотношения белого, кремового и жемчужного цветов, и мои картины неизменно оказывались мучительными неудачами.


— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"

Art: London in Fog | Lesser Ury

(продолжение)

#книги

Если бы у него были глаза (2)

(начало)

Почему же тогда, в ту ночь, после стольких лет разочарований и нарастающего отчаяния, мне наконец выпала честь обрести силу воплотить в жизнь моё священное стремление? Когда туман вновь начал подниматься из чёрных вод, захватывая сначала волнолом, затем гавань, а потом и саму скрипучую деревню, я был потрясён, переполнен радостью и восторгом, превосходящим мои самые смелые ожидания, когда пальцы влажной и нежной белизны легко обхватили мою руку и кисть, направляя меня к цветам и мазкам, слияниям и оттенкам, которые, наконец, выразили бы цвет моей души. Я не приложил никаких усилий, а просто запрокинул голову, чтобы вглядеться в туманную белую пустоту, пока туман трудился сквозь меня, воссоздавая себя на холсте.

И когда через некоторое время я снова опустил взгляд, чтобы осмотреть результат, я был потрясён, обнаружив… ничего. Никакой картины. Даже холста не было. Только пустой мольберт там, где я ожидал увидеть шедевр всей своей жизни. Ошеломлённый и испуганный, я протянул дрожащую руку в пустое пространство и почувствовал, как она упёрлась в шероховатую и липкую твердую поверхность. С ощущением покалывания в пальцах я проследил её квадратные очертания, провёл кончиками пальцев по влажной поверхности, и хотя я ничего не видел, тактильное ощущение холста было безошибочным.

Я уже почти начал рыдать от растерянности и отчаяния, когда в мою душу внезапно проникло подозрение. Нерешительно, даже с опаской, я снова протянул руку к невидимому холсту — и вот он был, неоспоримо присутствуя, но оставаясь совершенно невидимым в окружающем море пара. И в одно мгновение меня озарило понимание.

Да, чудо свершилось. Туман нарисовал себя сам, использовав меня в качестве проводника для выражения своей древней сущности. Более того, он нарисовал себя с совершенством, превосходящим любое человеческое мастерство. Перед мной на том мольберте, созданном моей собственной рукой по велению непостижимой воли, стояло абсолютное художественное воплощение белого облака, которое каждую ночь клубилось из глубин матери-Океана, — того облака, которое шептало мне о чудесах, невидимых для грубой массы людей, но даруемых в виде откровений немногим преданным. Картина, стоящая передо мной, превзошла искусство, чтобы преобразиться в саму реальность.

Я поднял руки в экстатическом триумфе — и испытал ещё больший шок, когда моя правая рука предстала передо мной в виде гладкой и бескровной ампутации. Все четыре пальца были аккуратно и ровно срезаны ниже второго сустава. В панике я схватил правую руку левой — и испытал ещё больший шок, когда отсутствующие пальцы дали о себе знать благодаря сохранившемуся чувству осязания, как будто они по-прежнему присутствовали, оставались здоровыми и целыми. Кроме того, они были покрыты густым, влажным и липким слоем, и после мгновения ошеломлённого созерцания, в течение которого я продолжал убеждать себя в целостности своей руки, нежно потирая её другой рукой, я поднял её, чтобы сравнить на фоне невидимого, преображённого полотна. Четыре гладких культи выделялись на фоне молочного поля. Затем я поднял другую руку и увидел, что мазки теперь влияют на её видимость, выглядя как бледные, светящиеся кратеры на её поверхности: результат липкости, перенесённой с первой руки.

Любой прохожий в те мгновения, наверное, счел бы меня сумасшедшим, наполнявшим ночной воздух пронзительным, опьяняющим смехом среди острых скал Восточного мыса. И если возможно сойти с ума от радости, от восторга, от мрачного духовного экстаза, то их суждение было бы верным.


— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Если бы у него были глаза (3)

(предыдущее)

Именно события прошлой ночи послужили источником вдохновения для моего нынешнего замысла. Именно они стали причиной того, что я сижу здесь, в этой задымленной таверне, ожидая подходящего момента, ожидая знака из тумана, подтверждающего, что я действительно приглашен присоединиться к нему. Больше не будет нищих, полуголодных дней и ночей, проведённых в уединении моей пронизанной сквозняками комнаты, в окружении нарастающих свидетельств художественного провала, экзистенциального краха, жизни, обречённой на предательство собственного, заложенного свыше стремления, в виде возвышающихся вокруг меня стопок незаконченных изображений. Больше не будет унижения, когда ни один турист не остановится ни на пристани, ни на тротуаре, чтобы взглянуть на одну из моих картин и сказать слово поддержки. Мне больше не придётся терпеть грубые шутки рыбаков, которые смеются над человеком, воображающим себя художником, но при этом создающим бесконечную череду картин, которые при беглом и безразличном взгляде можно ошибочно принять за пустые холсты. Больше не будет ни страданий, ни одиночества, ни разочарований, ни мучений. Больше, фактически, не будет ничего. Я сольюсь с великим белым облаком и буду каждую ночь подниматься вместе с ним из самых тёмных глубин, чтобы пробираться к берегу и окутывать деревню своим погребальным покрывалом. Я буду шептать её обитателям об их судьбе: о том, как им вскоре предстоит вернуться со мной в те подводные чертоги, чьи самые глубокие закоулки лежат за наиотдалённейшими пределами человеческого понимания. Я буду наблюдать и знать каждый скрытый уголок деревни, все её лодки, причалы, таверны и дома. Я буду посвящён во все аспекты каждой тайной жизни: радостей, страданий, любовей, печалей и сокрытых грехов. И я растворю их все в облаке белого ничто. Я буду саваном, а этот городок — трупом.

Дверь таверны открывается. Внутрь тяжело входит одинокий рыбак, не обращая на меня внимания, и присоединяется к своим товарищам за столом. Туман всё ещё цепляется за его бороду, пока он пьёт, несомненно, первый из многих глотков. Он не до конца закрыл дверь, и я пристально наблюдаю, как белые парящие пальцы скользят сквозь щель и ласкают внутренние края дверного косяка.

Я встаю со стула, оставляя рыбаков и всех остальных их бессмысленным жизням, и направляюсь к маяку, в тени которого прояснился план моего спасения. В ведре, которое я держу в руке, плещется достаточно краски, чтобы покрыть сам маяк. Сегодня ночью её, несомненно, хватит для моей собственной возвышенной цели.

Я иду на четверть мили вглубь волнолома и сбрасываю с себя одежду. Влажная прохлада ночного воздуха, касающаяся моей обнажённой кожи, не вызывает у меня даже дрожи. Окунув руки в ведро и начав с ног, я начинаю покрывать кожу молочно-белой субстанцией. Сначала на глазах у меня исчезают пальцы ног, а затем и сами стопы, и я остаюсь стоять на бескровных культях на высоте нескольких дюймов над бетоном. Смех вновь взмывает в моей груди, и я позволяю ему сотрясать меня и звучать, продолжая продвигаться вверх. Воды за пределами гавани волнуются со странным беспокойством. Тени, темнее самой ночи, словно сливаются воедино и парят чуть ниже поверхности, колыхаясь в предвкушении. Я покрыт этой субстанцией от ног до шеи, и в горле у меня поднимается богоподобное возбуждение. Я втираю краску в шею, волосы, кожу головы, лицо. И всё готово.


— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Если бы у него были глаза (4)

(предыдущее)

За исключением моих глаз. Я с ужасом жду того жгучего мгновения боли, которое ждёт меня, когда я сотру этот последний след своего существования, и в момент колебания на поверхность всплывает более глубокий, более существенный страх. Что-то шепчёт мне о ложной сделке и глупой авантюре. Этот страх — жгучий и естественный, он является пережитком моей земной жизни. По сути, я его ненавижу. Мои два глаза парят во всеобъемлющем тумане — последние точки соприкосновения с той жизнью, о прожитии которой я сожалею, покрасневшие остатки рождения, которое никогда не должно было произойти.

Бурлящие воды шипят в знак одобрения, а водные тени внизу пульсируют в согласии, когда я вдавливаю пальцы в глазные яблоки и полностью покрываю их. Нет боли, лишь полное, освобождающее онемение — словно блаженство, лежащее по ту сторону пронзительной агонии от ледяной смерти в море. Я закрываю свои невидимые, не видящие глаза, и это ощущение усиливается. Снизу появляется великий тёмный свет, сияющий в не-пространстве — вывернутое солнце, восходящее из подземного неба, чтобы осветить новый мир моей не-жизни. Я открываюсь бесконечности, вздыхая без лёгких и плача без глаз.

И затем всё это прекращается. После мгновения паузы между раем и адом ожидаемое просветление отступает. Я по-прежнему в сознании, по-прежнему мыслю, по-прежнему осознаю. Я по-прежнему существую. Но я заблудился в месте, которое не является местом, заперт в уме, который не является умом, парализован в форме, которая не является телом, а представляет собой не-тело — антитезу плоти, нечто вроде камня, свинца или утрамбованной земли, но расплывчатое, лишенное чётких очертаний, — глубины плотной чёрной земли на безграничном космическом кладбище.

Глубокий страх, который ранее сдерживал меня, возвращается на фоне и наряду с моим нарастающим ужасом, и впервые вопросы, которых я намеренно избегал, явно дают о себе знать. Чего хочет туман? Почему он должен использовать меня в качестве своего художественного проводника? Какой возможный мотив у него может быть, чтобы исполнить мою молитву? Образы, которые я всегда лелеял, — те потрясающие сцены безмерных подземных пещер, подводное царство, тайны которого составляют саму основу мира, — с новой силой возвращаются.

Знал ли туман когда-нибудь самого себя? Смог ли он пронзить стену собственного мрака, чтобы заглянуть в своё скрытое сердце? Нет, не смог. Туман, я знаю теперь, слеп. Ужас моего нынешнего заточения — это тот самый ужас, в котором туман всегда обитал в пространстве собственного сознания. Он ничего не знает о людях и вещах, о городах и цивилизациях, которые он охватывает, которые он всегда обнимал, ещё до человеческой памяти. Он совершенно слеп — как по отношению к самому себе, так и к миру, который он окутывает древними покровами траурной белизны в вечном цикле ночной смерти и возрождения под лучами солнца.

Но что, если бы он мог узнать? Что, если бы посредством какого-то адского обмена он, возможно, обрёл пару глаз и, таким образом, получил отражённое знание о своей собственной глубине и природе? Что бы он увидел, вернувшись в своё укрытие с наступлением рассвета? Какие тайны о себе он мог бы узнать — тайны, остававшиеся сокрытыми ещё до сотворения мира? Какое знание он мог бы принести с собой в следующем ночном путешествии? Что он мог бы показать тем, кто оказался в плену его вновь просветлённых объятий?

Если бы у тумана были глаза, разве он не сошёл бы с ума при виде собственной души? И разве он не принёс бы это безумие с рёвом обратно в поверхностный мир мужчин и женщин, деревень и гаваней, городов и цивилизаций? Не раскрыл бы он то, что должно оставаться забытым, погребённым, подавленным, запертым в тех ночных пещерах раз-творения [uncreation], если мы хотим избежать полной катастрофы — полного разрушения всего [the unmaking of all]?

Возможно. Если бы у него были глаза."


— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"

Art: George Inness

#книги

Какистократия

Какистократия - это, по-гречески, буквально “власть худших”. Kakistos (κάκιστος; худший) и kratos (κράτος; власть). Как выразился в письме своему другу американский поэт Джеймс Рассел Лоуэлл:

"Что вызывает у меня сомнения и тревогу, так это деградация морального тонуса. Является ли это результатом демократии или нет? Является ли наше "правительство народа из народа для народа" или, скорее, какистократия, для выгоды жуликов за счёт дураков?"

Клептократия, или ворократия, уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Ещё двести лет назад Карамзин на вопрос эмигрантов о том, что происходит на родине, ответил односложно и лаконично “Воруют”. Так и нам сегодня дворцы, яхты, гольф-клубы и прочее стяжательство мирских благ власть придержащими, вопреки всем религиозным заветам, не кажется чем-то экстраординарным.

Однако, стоит разделять жадность и некомпетентность. Рекомендация населению лечить инфекцию приемом отбеливателя внутрь, или уверенная констатация отрицательного роста экономики — это звоночек. Это колокола которые звонят по нам. Когда сладкая песнь обещаний руководящих массами популистов начинает больше напоминать по содержанию абстрактный хип-хоп, то граница между фаталистическим сарказмом и выученной беспомощностью в мироощущении населения неуловимо смазывается.

Из указов изданных Петром I, самый полюбившийся публике, якобы изданный в 1708 году (возможно, что и выдумка), звучит следующим образом:

„Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство.“

Любопытно здесь то, что мало кто задумывается, что кроется за этими словами. В криминальной среде, в мафиозных кругах, у якудзы, и, как это ни парадоксально, научно-исследовательских институтах, встречается, на первый взгляд, парадоксальная ситуация, когда верхушка условной “власти”, изобилует откровенно некомпетентными людьми. Градиент — от пресловутой придурковатости до вопиющего убожества.

Этот кажущийся парадокс можно объяснить сквозь призму изучения коммуникации в криминальных пластах общества. В отличие от обычной (ordinary) жизни, где совместные начинания и предприятия индивидуумов в большинстве случаев выигрывают от прямой и прозрачной коммуникации, а доверие достигается с помощью уже сложившихся процедур, институций и посредников, в криминальной среде это большая проблема. Если вы, условно говоря, жулик, то как вы можете доверять другому жулику? Институт репутации здесь работает совсем иначе, коммуникация далеко не прозрачна, обман повсеместен, а шкурные интересы редко совпадают.

Политики несущие дичь в медиапространстве, топ-менеджеры с треском проваливающие реформы и все порученные им проекты, бездарные управленцы, бестолковые министры. Все они в данном случае аналогичны туповатому подручному мафиози средней руки, который всем своим видом демонстрирует начальству свою бестолковость и, замечательное украинское слово, неспроможність. С какой целью? Это то, что называется trust-inducing incompetence. Нужно не только не смущать начальство своим разумением, но не вызывать подозрений в том, что ты можешь быть претендентом, конкурентом или вражеским агентом. "Я ничего без тебя не могу, хозяин, я ни на что, кроме своей скромной функции, не пригоден, я убог, ничтожен, и не представляю из себя угрозы."

Награждение непричастных и наказание невиновных. Макиавелли писал, что те, кто считает заслуженной полученную награду, не чувствуют себя обязанными тем, кто их наградил. А ордена заслуженного кавалера n-ной степени за отсутствие каких-либо заслуг, за ничего — это конь Калигулы ставший сенатором. Только в отличие от коня, двуногое животное будет ещё больше предано своему хозяину.

Драматизм ситуации заключается в наличии у какистократов рычагов управления экономикой, военной машиной и силовых методов контроля общества. А свита разномастных убожеств и приспособленцев служит надёжным буфером от проникновения в эту среду любых драйверов изменений, способных поколебать или нарушить сложившийся порядок.

...а как народ?


"...ты всему народу в душу
Наплевал в моём лице!

Царь

Зря ты, Федя, для меня
Мой народ – моя родня.
Я без мыслей об народе
Не могу прожить и дня!..

Утром мажу бутерброд –
Сразу мысль: а как народ?
И икра не лезет в горло,
И компот не льётся в рот!

Ночью встану у окна
И стою всю ночь без сна..."


— Леонид Филатов
"Про Федота-стрельца, удалого молодца"

#книги

"Судьба животных"

И всё сущее — это пылающее страдание.
(надпись на обороте картины)

Франц Марк создал эту картину в период до мая 1913 года и первоначально назвал её «Деревья показывают свои кольца, животные — свои жилы». Однако, следуя совету своего друга и художника Пауля Клее, он изменил название на «Судьба животных». После смерти Марка картина была представлена на мемориальной выставке в галерее «Штурм» в Берлине. Впоследствии в хранилище галереи произошёл пожар, в результате которого часть картины была повреждена. Пауль Клее занимался реставрацией картины: он восстановил линейную структуру произведения, но не пытался воссоздать цветовую гамму Марка. В отреставрированной части справа мрачные коричневатые тона лишены той жизненной силы и яркости, которые были присущи оригинальной цветовой палитре Марка. После реставрации картина была приобретена для Музея Морицбурга в Галле. В 1936 году она была конфискована нацистской партией, которая квалифицировала современное искусство как «дегенеративное искусство». Картина вновь появилась в 1939 году, когда была продана с аукциона вместе с другими конфискованными произведениями и приобретена Базельским художественным музеем, где она хранится и по сей день.

[...]

“На первый взгляд картина выглядит как произведение раннего европейского абстрактного искусства. Цветные линии стремительно расходятся во всех направлениях. Это полотно, по сути, представляет собой квинтэссенцию всех авангардных художественных течений, зародившихся в то время по всей Европе. В картине Марка можно увидеть отголоски лирических абстракций Василия Кандинского, вдохновленных музыкой. Здесь прослеживается абстракция с чёткими контурами Роберта и Софи Делоне, а также, так сказать, холодность кубофутуризма. Видно влияние русского конструктивизма и прото-супрематизма, а также итальянского футуризма. В картине Марка присутствует всё — все «измы» европейской живописи начала XX века.

Однако при более внимательном рассмотрении картина оказывается не полностью абстрактной. Как только ваш взгляд привыкает к картине, вы начинаете различать животных. Отсюда и название картины. На ней видны мазки чистого цвета и формы, пересекающиеся в разных направлениях, но вся эта живописная деятельность не происходит в вакууме. Она происходит где-то и, что ещё важнее, с чем-то. Можно сказать, что она происходит с животными. И то, что происходит с этими животными, не сулит ничего хорошего.

Мы знаем, что судьба животных на этой картине Франца Марка не очень благоприятна, поскольку мазки цвета передают несомненное ощущение насилия. Животные (особенно голубоватый олень в нижней центральной части картины) находятся в состоянии сильного страдания. Голубой олень стоит, слегка приподняв левую переднюю ногу над землёй, а голову и шею откинув назад почти до предела. Кажется, что животное кричит. Создаётся впечатление, будто оленя пронзает один из жёлто-оранжевых цветовых лучей, “простреливающих” картину по центру.

Неужели оленя приносят в жертву? Но кто приносит его в жертву и с какой целью?”


— Morgan Meis
"The Fate of the Animals: On Horses, the Apocalypse, and Painting as Prophecy"

#culture

Теодицея кровавого календаря

На пуповине
оптоволокна
фпв дрон
пробирается
сквозь пелену РЭБ.

Убивать людей
беззащитных
обойдя ухищрений
технических
череду
стало значительно
проще —
всё тише
и дальше
прокрадывается
смерть.

Мы выносим
им НПЗ,
танкеры,
логистические
узлы,
убиваем убийц.

Они убивают
наших
гражданских,
нон-комбатантов,
прохожих,
спасателей,
стариков,
женщин,
детей,
жестоко,
системно,
целенаправленно,
как
истово
верующий
во Всевышнего
религиозный
фанатик и
террорист.

Всем,
кто
верует,
молится,
крестится,
читает мантры,
ходит в церковь,
мечеть, ашрам,
синагогу, или
ещё какой
храм,
время для
новой
теодицеи —
убедительных
утешающих
страдание
осознания
горечи
бытия
слов,
как же
такое,
зачем
и почему
допускает
и позволяет
Тот-который-Любовь.

Приливами
и отливами
в ритме
циклов
науке
ещё
неизвестных
светил
или
небесных
тел
волнами
омывает
земную
твердь
человеческая
кровь.


Art: Cycles of Violence | phlegm_art

#авторское

Дурацкое

Выпустили по Киеву
оборванцы сорокет
сраных ракет.
Не то чтобы это
хоть что-либо изменило,
вообще нет.

Бессмысленно и беспощадно,
как и большинство
из того, что они
всю историю делают.
Впрочем, думающих
головой
на той территории
меньшинство.

Обиделись, должно быть,
за горящий Вайлдберриз,
за ссаньё в бензобак,
не будучи
в состоянии
проследить каузальность
до изначальных причин —
что в зеркале у них
раб, совок, и мудак.

И будет длиться война,
гибнуть люди,
гореть города.
Размашистой поступью
будут ходить по Земле
Голод, Нужда, и Беда.
Вместо синего чистого неба
будет пожарищ дым, душный смог,
вместо свободы — лагерь,
вместо парка — острог.
Не будет никому счастья,
будет завет и закон.
Никто в стороне не останется,
не спетляет, что он:а не при чём.

Как давно и наглядно понятно,
не по образию и подобию
и не венец творения,
так, эволюции древа ветка,
частичный брак.

Человек — это всего лишь
недальновидное
суетящееся животное.

Несчастный вечный дурак.


Art: Monkey Detonator | Banksy

#авторское