Симона де Бовуар о суб-человеке

"Если бы мы попытались установить некую иерархию среди людей, то тех, кто лишен этого живого тепла — то “равнодушие” [tepidity], о котором говорит Евангелие, — мы поместили бы на самую нижнюю ступеньку лестницы. Существовать — значит превратить себя в нехватку бытия [lack of being]; это значит бросить себя (как тень, [cast oneself into]) в мир. Тех, кто занимается сдерживанием этого изначального движения, можно считать “суб-людьми” [sub-men]. У них есть глаза и уши, но с самого детства они делают себя слепыми и глухими, лишёнными любви и желания. Эта апатия свидетельствует о фундаментальном страхе перед существованием, перед рисками и напряжениями, которые оно влечёт за собой. “Суб-человек” отвергает эту “страсть”, которая является его человеческим состоянием, — разрыв и провал того стремления к бытию, которое всегда не достигает своей цели, но которое тем самым и является тем самым существованием, которое он отвергает.

Такой выбор сразу же ограничивает себя, подобно тому как плохой художник одним движением пишет плохие картины и довольствуется ими, тогда как в ценном произведении художник сразу осознает потребность в более высоком уровне, точно так же первоначальная бедность его замысла освобождает человека от стремления его оправдать. Он обнаруживает вокруг себя лишь незначительный и скучный мир. Как этот обнаженный мир может пробудить в нем желание чувствовать, понимать, жить? Чем меньше он существует, тем меньше причин для его существования, поскольку эти причины создаются только самим существованием.

И всё же он существует. Самим фактом своего превосходства он указывает на определенные цели, ограничивает определённые ценности. Но он тут же стирает эти неопределенные тени. Всё его поведение направлено на устранение их целей. Непоследовательностью своих планов, своими случайными прихотями или своим безразличием он сводит к нулю смысл своего превосходства. Его действия никогда не являются позитивным выбором, лишь побегом. Он не может удержаться от своего присутствия в мире, но поддерживает это присутствие на основе чистой фактичности. Однако, если бы человеку было позволено быть грубой реальностью, он слился бы с деревьями и камешками, которые не осознают своего существования; мы бы с безразличием относились к этим непрозрачным Евам. Но суб-человек вызывает презрение, то есть мы признаём его ответственным за себя в тот момент, когда обвиняем его в нежелании этого делать. Дело в том, что ни один человек не является пассивно выстрадываемой данностью: отказ от существования — это ещё один способ существования; никто не может познать покой могилы, пока жив. В этом и заключается поражение cуб-человека. Он хотел бы забыть себя, быть в неведении о себе, но ничтожность, лежащая в основе человека, — это также и осознание им самого себя. Его негативность проявляется позитивно как мука, желание, мольба, разрыв, но что касается подлинного возвращения к позитиву, суб-человек избегает его. Он боится вовлекаться в проект так же, как боится отстраниться и тем самым оказаться в опасности перед будущим, посреди его возможностей. Поэтому он ищет убежища в готовых ценностях серьёзного мира. Он будет провозглашать опредёленные мнения; он будет искать прикрытие за ярлыком; и чтобы скрыть своё безразличие, он с готовностью предастся словесным выпадам или даже физическому насилию. Сегодня монархист, завтра – анархист, он с большей вероятностью антисемит, антиклерикал, или антиреспубликанец.

Таким образом, хотя мы определили его как отрицание и бегство, суб-человек — не безобидное существо. Он осознаёт себя в мире как слепую, неконтролируемую силу, которую любой может взять под контроль. В линчеваниях, погромах, во всех великих кровавых движениях, организованных фанатизмом серьёзности и страсти, движениях, где нет риска, тех, кто выполняет грязную работу, набирают из числа суб-человеков. Вот почему каждый человек, желающий обрести свободу в человеческом мире, созданном свободными людьми, будет испытывать такое отвращение к суб-человекам. Этика — это триумф свободы над фактичностью, а суб-человек чувствует лишь фактичность своего существования. Вместо того чтобы возвеличивать царство человеческого, он противопоставляет своё инертное сопротивление проектам других людей. Ни один проект не имеет смысла в мире, раскрываемом таким существованием.

Человек определяется как дикое бегство. Мир вокруг него пуст и бессвязен. Ничего никогда не происходит; ничто не заслуживает желания или усилий. Суб-человек прокладывает свой путь через мир, лишённый смысла, к смерти, которая лишь сковывает его долгое отрицание самого себя. Единственное, что открывается в этом опыте, — это абсурдная фактичность существования, которое навсегда остаётся неоправданным, если не знает, как себя оправдать. Суб-человек переживает пустыню мира в своей скуке. И странный характер Вселенной, с которой он не установил никакой связи, также вызывает в нём страх. Отягощённый текущими событиями, он сбит с толку тьмой будущего, преследуемого ужасными призраками, войной, болезнями, революцией, фашизмом, большевизмом. Чем неяснее эти опасности, тем страшнее они становятся. Суб-человек не очень хорошо понимает, что ему терять, поскольку у него ничего нет, но именно эта неопределённость усиливает его ужас. Действительно, он боится, что потрясение от непредвиденного напомнит ему о мучительном осознании самого себя."


— Simone de Beauvoir
"Pour une morale de l'ambiguïté"
(1947)

Photo: Mickey Mouse Club (1930-ые)

#culture #книги

Можно вечно, гори ярко

Можно вечно смотреть
как горит огонь,
как стремятся куда-то
ручьи, реки, воды.
Но есть зрелище отрадней
и милее сердцу:
Результаты с огоньком
чьей-то работы.

Дроны-лебеди нашей ненависти
уже радуют москвичей.
Вопрошают они "Боже, за что же нам?"
Это самое... Крым-то чей?

DOOM II - Original Soundtrack (By Bobby Prince)

R.I.P Robert “Bobby” Caskin Prince lll (1945 - 2026)

Неизбранная ностальгия порождает чудовищ

Алессандро Гандини пишет в "Zeitgeist Nostalgia", что в начале XXI века ностальгия переросла в масштабный общественный дух времени, наиболее заметный симптом нынешних патологий капитализма. Он цитирует “The Future of Nostalgia” Светланы Бойм:

«XX век начался с футуристической утопии и закончился ностальгией…Оптимистическая вера в будущее устарела, в то время как ностальгия, к лучшему или к худшему, никогда не выходила из моды, оставаясь удивительно современной.»

Наиболее тревожным аспектом ностальгической вспышки является её пугающее соответствие с подъемом старых и новых правых движений, которые воспользовались случаем, чтобы вернуть себе давно утраченную актуальность. Возрождение типичных националистических штампов, таких как антииностранные настроения — «иностранцы крадут наши рабочие места!» — или антисемитизм, также является сильным элементом этой популистской, ностальгической эпохи.

Опасность этой "регрессивной ностальгии" хорошо описана Зигмунтом Бауманом в его последней книге "Ретротопия". Бауман с характерной, уникальной ясностью улавливает утрату общего чувства общности и идеи прогресса, которые характеризовали подъем современности, — которая, как утверждает Бауман, была "приватизирована" неолиберализмом. Это, заключает Бауман, разжигает "ретротопическую" мечту о возвращении к общинному духу, воплощенному в национальных государствах. Это удивляет нас, потому что, несмотря на наличие некоторых исторических прецедентов, почему-то мы думали, что этого никогда больше не произойдет. Аргументация Баумана во многом опирается на Бойм, которая утверждает, что ностальгия предлагает своего рода “тягу / жажду / тоску” [longing] , которую часто ошибочно принимают за “принадлежность” [belonging], и от этого она быстро превращается в стремление к национальным сообществам и “чистым родинам” [pure homelands]. Светлана Бойм пишет:

«Álgia (боль) — это то, что нас объединяет, но nóstos (возвращение домой) — это то, что нас разделяет. Именно обещание восстановить идеальный дом лежит в основе многих влиятельных идеологий сегодня, искушая нас отказаться от критического мышления в пользу эмоциональной привязанности. Опасность ностальгии заключается в том, что она склонна путать реальный дом с воображаемым. В крайних случаях она может создать фантомную родину, ради которой человек готов умереть или убить. Неизбранная [unelected] ностальгия порождает чудовищ. И всё же само это чувство, скорбь по поводу выселения [displacement] и темпоральной необратимости, лежит в самой основе современного состояния.»


— Alessandro Gandini
"Zeitgeist Nostalgia: On Populism, Work, and the 'Good Life'"

По теме:
• Ностальгия: потемкинская деревня Потерянного Рая
• Европейская ностальгия по былому

Art: The big barbecue (Apocalypse Days) | Stefano Zattera

#книги #culture

Gojira - Vacuity

The sickness of this world is destroying all the dreams
Хворь этого мира уничтожает все мечты

The fools are kings, tearing apart the soul
Дураки — короли, рвущие душу на части

The race for complication, communicate reaction
Гонка за сложностью, сообщай реакцию

The lack of heart of men, I grow distant from the core
Нехватка сердца у людей, я отдаляюсь от сути


Borrow this body for a lifetime
Одолжи это тело на жизнь

Earthly material
Земной материал

My soul unraveled out of mental
Моя душа вырвалась из разума

The shell returns to dust
Оболочка возвращается в прах


I focus on the present, concentrate on what I find
Я сосредотачиваюсь на настоящем, концентрируюсь на том, что нашла

Accelerate the vision high beyond the curse of time
Ускоряю видение далеко за пределы проклятия времени

Bring light to my attention, the walls of vacuum fall
Приношу свет своему вниманию, стены вакуума падают

This force increases and tells me where to go
Эта сила растёт и говорит мне куда идти


Follow, I enter my dimension
Следуй за мной, я вхожу в своё измерение

Awakened heart for life
Пробуждённое к жизни сердце

Enforce my senses; understanding
Укрепи мои чувства; понимание

I find the will to live straight, oh
Я нахожу волю жить прямо


I feel the change, I see the vicious circle
Я чувствую перемены, вижу порочный круг

Finally turned into a virtuous one
Наконец-то превратившийся в добродетельный

Having the whole world in my hands filled
Весь мир наполняет мои руки

Timelessness
Безвременье

Out of the frame, I feel so vast, I'm all around myself
Вне рамок я так огромна, я повсюду вокруг себя

Imaginative interaction
Творческое взаимодействие

But I keep struggling inside to hold this always
Но внутри я продолжаю бороться, чтобы удерживать это всегда

Forever there
Всегда там


Is it the fear to fall in space that keeps us from understanding?
Неужели страх падения в космос удерживает нас от понимания?

The only way to find the power is to look inside
Единственный способ найти силу — заглянуть внутрь

Increase your fall on purpose and let this river flow
Намеренно ускорь своё падение и пусть эта река течёт

Now you hold this secret appeared out of the vacuum of space
Теперь ты хранишь этот секрет появившийся из вакуума космоса

Remain in what you are, the center of your life
Будь там, где ты есть, в центре своей жизни

You made it to this point, no one can tell you how
Ты добралась до этой точки, никто не может сказать тебе, как

You crawled and bled all the way, but you were the only one that
Ты ползла истекая кровью всю дорогу, но ты была единственной, кто

Was tearing your soul apart, you finally find yourself
Рвал твою душу на части, ты наконец нашла себя

Миф авторитарной эффективности (1)

"Дебаты о государственном управлении [governance] преследует призрак: идея благожелательной [benevolent] и эффективной [efficient] диктатуры. Там, где демократические лидеры торгуются, затягивают и угождают, авторитарный правитель просто действует. Где избранные правительства подчиняются лоббистам и избирательным циклам, диктатор играет в долгую. Это видение — или, если хотите, автократическое искушение — было популярно ещё с тех пор, как появилась документированная политическая теория, и у него до сих пор много сторонников. Пекинские чиновники ссылаются на него, чтобы объяснить подъём Китая; климатические активисты утверждают, что планетарная чрезвычайная ситуация требует поставить демократию на паузу; популисты предполагают, что нынешние институты не работают и что для нового начала и освобождения народной воли необходима твёрдая и бесконтрольная рука.

-----
Effectiveness (результативность)— это основная форма существительного от прилагательного effective, которое означает «способный достичь цели; дающий желаемый или ожидаемый результат».

Efficacy (действенность) — это «способность достигать желаемого результата или эффекта; результативность».

Понятие результативность чаще используется в контексте того, насколько хорошо что-либо выполняет задачу, тогда как понятие действенности передает степень, в которой что-либо вообще выполняет свою задачу.

Ни одно из этих слов не следует путать с efficiency (эффективностью), которая определяется как «состояние или качество быть эффективным, или способность выполнить что-либо с наименьшими затратами времени и усилий; компетентность в выполнении».
-----

Академическая литература предоставила этим критикам множество аргументов. Книги с зловещими названиями, такими как «Против демократии», «Демократия: Бог, который потерпел неудачу» и «Демократия убивает», нашли аудиторию далеко за пределами университетских кампусов. Эти обвинения перекликаются с теми, что мы находим у Платона: демократии недальновидны, парализованы особыми интересами, склонны к избранию демагогов и неспособны к жертвам, которые требуются в связи с вызовами современности.

Однако многочисленные исследования того, как демократии и автократии на самом деле функционируют в разных регионах, на протяжении столетий и в самых разных областях, от экономического роста до военной эффективности и охраны окружающей среды, ставят под сомнение эту историю. Они не доказывают превосходство автократий — напротив, соблазн автократии в большинстве областей является миражем или даже ловушкой. Демократии не только морально предпочтительнее, поскольку признают политическое равенство и достоинство граждан; они также склонны лучше работать.

Страны, успешно обеспечивающие свободные и справедливые выборы, сталкиваются со значительно меньшим риском гражданской войны и внутреннего политического насилия, чем авторитарные государства. Демократия по своей сути предлагает проигравшим нечто: перспективу будущей победы на выборах, законные каналы для выражения несогласия, защиту от преследований. Граждане, которые могут вышвырнуть оппозицию на выборах, менее склонны выходить на улицы с оружием.


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

(продолжение)

#global #politics #history

Миф авторитарной эффективности (2)

(начало)

Военный аспект также показателен. По крайней мере, со времён древнегреческого историка Фукидида, который восхищался дисциплиной олигархической Спарты по сравнению с демократическими Афинами, демократии обвиняли в слабости в военном деле. Это обвинение вновь всплыло в 1930-х годах, когда авторитарная Германия и Япония катком проехались по неподготовленным демократиям, и снова в течение первых трёх десятилетий Холодной войны, когда Советский Союз, казалось, переиграл своих более богатых западных соперников. Тем не менее, долгосрочная статистика однозначна: с 1815 года демократии выиграли более 80 процентов войн, в которых участвовали. Они побеждают не вопреки своей открытости, а благодаря ей. Избранные правительства обладают большей легитимностью; они в лучшем положении чтобы просить граждан о тяжёлых жертвах. Демократические союзы, основанные на общих ценностях, более долговечны и надёжны, чем авторитарные союзы. И ни одна из современных демократий никогда не воевала друг с другом — это удивительная эмпирическая закономерность, железный закон, который сохраняется на протяжении двух столетий.

Катастрофический просчёт владимира (хуйла) путина в Украине иллюстрирует это. путин, похоже, сделал ставку на то, что разделённый, зависимый от энергоресурсов Запад расколется под давлением; что украинское общество, лишённое принудительной силы и воли диктатуры во главе с сильным лидером, быстро коллапсирует; и что его собственная армия намного сильнее, чем оказалось на практике. Между тем, украинские граждане-солдаты сражались с упорством и изобретательностью, которые опровергли почти все предыдущие оценки, а поддержка со стороны других демократических стран помогла им отважно противостоять агрессору. Эпистемическая изоляция автократа, как оказалось, является не стратегическим преимуществом, а обузой [liability].

Ещё более соблазнительная версия автократического искушения — экономическая. Авторитарные лидеры, как утверждается, не обременены избирательными циклами и, следовательно, могут делать инвестиции, которые демократии не могут, но которые необходимы для развития. Они могут подавлять требования о повышении заработной платы, отменять права собственности, когда это необходимо, и перенаправлять капитал в секторы, создающие рост. Политики-демократы, напротив, должны постоянно задабривать избирателей и спонсоров избирательных кампаний, что приводит к искажению политики в сторону немедленного удовлетворения [gratification].


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

(продолжение)

#global #politics #history

Миф авторитарной эффективности (3)

(предыдущее)

В этом аргументе что-то есть — но гораздо меньше, чем утверждают его сторонники, и авторитарная альтернатива едва ли безупречна в своих экономических результатах. Демократическая подотчётность [accountability], несмотря на предполагаемый недальновидный краткосрочный подход [short-termism], создаёт мощные стимулы для инвестиций в здравоохранение, образование и физическую инфраструктуру. Граждане, получающие выгоду от этих благ, как правило, вознаграждают правительства, которые их предоставляют. Демократические институты защищают права собственности таким образом, что это поощряет частные инвестиции, которые стимулируют производительность. А открытая циркуляция идей в университетах, свободная пресса и конкурентные рынки не отвлекают от роста, а являются одним из его основных двигателей. Исследования показывают, что в среднем демократии обладают скромным, но устойчивым долгосрочным преимуществом в росте по сравнению с автократиями, и это преимущество усиливается с качеством и долговечностью демократических институтов.

Однако более показательным, чем средние темпы роста, является частота, с которой случаются катастрофы. Бесконтрольная политическая власть не просто не обеспечивает рост; скорее, она периодически порождает катастрофы. «Большой скачок» Мао, проводившийся с 1958 по 1962 год, унёс жизни десятков миллионов людей в результате полностью рукотворного голода, ставшего следствием идеологических фантазий, оторванных от реального мира. Советская кампания коллективизации привела к аналогичным ужасам двумя десятилетиями ранее. Сравнимые катастрофы в демократических государствах практически неизвестны — не обязательно потому, что демократические лидеры мудрее или добродетельнее, а потому, что они сталкиваются с институциональными ограничениями и общественным контролем, которые делают невозможным поддержание катастрофической политики.

Наиболее развитые экономики мира — это демократии. Небольшая группа стран, которые за последнее столетие вошли в число богатых высокотехнологичных обществ, включая Южную Корею, Тайвань, Израиль и Ирландию, совершили, по крайней мере, последний рывок под демократическим управлением. Сингапур — единственное исключение из этого правила. Автократические режимы могут мобилизовать ресурсы для достижения статуса страны со средним уровнем дохода, как это сделал Китай. Но переход к экономике, основанной на знаниях [knowledge-based], требует верховенства права, защиты интеллектуальной собственности и свободы оспаривать общепринятые взгляды — всё это систематически подрывается при диктатуре.


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

(продолжение)

#global #politics #history

Миф авторитарной эффективности (4)

(предыдущее)

Изменение климата дало автократическому искушению новую жизнь. Аргумент убедителен: эффективная климатическая политика требует уже сейчас нести издержки в интересах будущих поколений, которые не могут голосовать, преодолевать интересы влиятельных и хорошо организованных политических групп и поддерживать последовательную политику в течение периодов, превышающих любой избирательный цикл. Поэтому решение проблемы изменения климата может потребовать отказа от демократии. Между тем, другие предложили взрастить класс просвещенных эко-авторитарных технократов.

Однако эта апелляция к авторитарному управлению основана на фундаментальной путанице между способностью принимать решения по политическим вопросам и вероятности принятия и реализации эффективных мер. Авторитарные режимы, безусловно, могут действовать быстро, когда определятся. Но именно выбор в пользу решения проблемы изменения климата, а не субсидирования ископаемого топлива, они часто не делают. Они также регулярно лгут о выбросах.

Свобода выражения мнений на самом деле не является препятствием для действий по борьбе с изменением климата; именно она делает их возможными. Зелёные движения должны организовываться, публиковать информацию и проводить кампании. Независимые ученые должны иметь свободу публиковать результаты исследований, которые неудобны для влиятельных кругов. Международные экологические соглашения требуют от правительств возможности убедительно брать на себя обязательства. В целом, демократии, особенно высококачественные демократии с дееспособным государственным аппаратом, превосходят своих авторитарных аналогов, будь то в отношении выбросов парниковых газов, вырубки лесов, загрязнения воды или эрозии почвы.

Эко-авторитарная химера также обходит стороной сложный, но неизбежный вопрос о том, как следует отбирать и ограничивать добродетельных технократов — классическую проблему того, кто будет сторожить стражей, на которую ни один эко-авторитарный режим не дал удовлетворительного ответа. Концентрированная власть, которая, порой бывает разумно использована для решения климатических проблем, легко может быть обращена в сторону репрессий, этнических преследований или внешнеполитического авантюризма. В отсутствие демократической подотчётности нет механизма, обеспечивающего её сосредоточенность на благополучии планеты без пренебрежения или подрыва других вещей, которые мы ценим.


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

(продолжение)

#global #politics #history

Миф авторитарной эффективности (5)

(предыдущее)

Китай является главным примером в каждом современном случае авторитарного правления. Рост Китая за последние четыре десятилетия был впечатляющим. Он вывел сотни миллионов людей из нищеты, построив инфраструктуру темпами, которым демократические страны не могут соответствовать. Для многих наблюдателей Китай является решающим доказательством того, что авторитарная модель превосходит другие.

Однако, если внимательнее присмотреться к фактам, всплывает иная картина. Во-первых, официальные данные о росте экономики Китая являются одними из самых манипулируемых среди всех крупных экономик. Спутниковые измерения ночного светового излучения, которые тесно коррелируют с фактической экономической активностью, показывают, что статистика Пекина завышает как темпы, так и масштабы роста.

Контекст также имеет значение. В 1949 году Китай, Тайвань, Южная Корея и Северная Корея были одинаково бедны. Сегодня Южная Корея и Тайвань — это консолидированные демократии с доходом на душу населения, значительно превышающим китайский. Северная Корея, с другой стороны, представляет собой пример без прикрас. Коммунистическое однопартийное правление без экономических реформ привело к одному из самых катастрофических экономических и гуманитарных последствий в современной истории. Десятилетия до реформ в Китае при Мао характеризовались не быстрым развитием, а стагнацией, перемежающейся идеологически мотивированными катастрофами.

Экологическая ситуация в Китае, тем временем, ставит под сомнение утверждение о том, что автократия лучше справляется с долгосрочными проблемами. Десятилетия роста привели к тому, что города задыхаются от смога, реки на обширных территориях загрязнены, а грунтовые воды истощены таким образом, что это ещё аукнется будущим поколениям. Расходы Китая на внутреннюю безопасность сейчас превышают расходы страны на армию — яркий показатель отсутствия доверия режима к собственному населению.

Действия Китая в отношении COVID-19 также поучительны. Первоначальные меры по сдерживанию распространения вируса, характеризующиеся быстрым строительством больниц, массовым тестированием и строгими карантинными мерами, произвели впечатление на многих западных наблюдателей. Менее часто отмечается, что первоначальная реакция Китая также включала активное подавление ранних предупреждений и наказание тех, кто пытался предупредить общественность, — задержки, которые дорого обошлись не только Китаю, но и всему миру. И когда Пекин в начале 2023 года, почти через год после того, как другие страны отменили большинство своих мер, в конечном итоге отказался от своей политики «zero-COVID», он сделал это резко и без подготовки, подвергнув население с минимальным приобретенным иммунитетом волне массового заражения. Правительство оптимизировалось для контроля, а не общественного здравоохранения, и когда контроль стал невозможным, у него не осталось иного выбора, кроме как позволить вирусу распространяться бесконтрольно. Южная Корея и Тайвань, столкнувшись с аналогичными эпидемиологическими условиями, как и демократические страны, сумели справиться с кризисом без жестокости или катастрофического крещендо.


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

(продолжение)

Art: Craig Stephens

#global #politics #history

Миф авторитарной эффективности (6)

(предыдущее)

Вкупе, подъём Китая отражает не только исторически специфическое сочетание исходных условий, выбора реформ и глобальной экономической интеграции, которое нелегко воспроизвести; он также породил огромные издержки в виде неравенства, ущерба окружающей среде и политических репрессий, которые официальные отчеты систематически замалчивают.

У демократий есть реальные и хорошо задокументированные провалы. Они часто медлительны. Они подвержены захвату организованными интересами. Иногда они избирают лидеров, которые подрывают сами институты, давшие им власть. Ничто из этого не следует игнорировать. Но уместное сравнение проводится не между реально существующими демократиями и какой-то воображаемой моделью добродетельной авторитарной эффективности. Оно проводится между реально существующими демократиями и реально существующими автократиями. По этому критерию демократические достижения значительно лучше.

Никколо Макиавелли — не первый мыслитель, который приходит на ум, когда речь идет о защите демократического управления. Но флорентийский циник осознал нечто подобное пять веков назад. Сравнивая республики с княжествами, Макиавелли пришел к выводу, что «в народе будет меньше ошибок, чем в князе, — и эти ошибки менее значительны и имеют лучшие способы их исправления». Механизм, который он выделил, был не добродетелью, но подотчетностью, то есть способностью политической системы выявлять свои ошибки и исправлять их.

Эта способность ​​— именно то, что созданы обеспечивать демократические институты. В эпоху, когда открытые общества сталкиваются с серьёзным давлением изнутри и извне, искушение восхищаться их альтернативами вполне понятно. Но восхищение не является надёжной основой для политических суждений, особенно если оно основано на избирательном прочтении данных. Автократическое искушение обещает стойкость и эффективность, но слишком часто оно порождает лишь хаос и плохое управление [mismanagement]; а иногда оно приводит к катастрофе."


— Jørgen Møller & Svend-Erik Skaaning
The Myth of Authoritarian Efficiency

Art: Hey Pig | Wren McDonald

#global #politics #history