Улитка над пропастью
Ползи, улитка, ползи.
Ну её, эту Фудзи.
Зияющая пустота
страшней
вздымающейся
высоты.
Улитка над пропастью
это и есть
ты.
Об изъянах
Сколько десятков лет
отведено
для
лысых макак?
Сколько надо успеть,
но
всего
нам не успеть никак.
Клокочущий павиан,
или какой ещё
суетливый
мавпун,
взбирается с дракой
на трон
что твой
Сунь Укун.
Эволюционно понятны
драйверы
обезьяньих
схем.
Враг должен быть мёртв.
Секс — приятно.
Жрать хочу —
ем.
Вместо оскалов
морд —
ландшафт
острых локтей.
Джунгли могут быть
в интернете,
дети,
в мире людей.
Не сват и не
брат,
и даже
не кум.
Тут самому бы
цейво.
Сторож ли
я ему?
Не выходи
Не выходи из манямирка, не совершай ошибку.
Зачем тебе Нейроэкзистенциализм, дочка, сынку?
Жизнь бессмысленна, бога нет, вокруг двуногие мрази.
Не стоит вникать, лавируй, ищи покоя и счастья.
Не выходи, не отсвечивай, дура, тебя предупреждали.
Ты случайность и совпадение, тебя здесь не ждали.
Несколько десятилетий скитаний, разочарований.
Из роддома в могилу стелется путь страданий.
Не выходи из манямирка; считай, что это всё морок.
Человек как явление преходящ и недолог.
Зачем тебе эта правда, от неё одни только нЭрвы,
Кто старательно вглубь копает – с дистанции сходит первым.
О, не выходи из манямирка. Танцуй, закрой свои глазки,
визуализируй будущее, представь, что ты в сказке.
Думай всегда позитивно, у бога на всех свои планы,
он ведь творец, а не жулик, не кинет и не обманет.
Не выходи, дорогуша, не надо, снаружи там нехуй ловить.
Тянут в ночную смену мойры твоей жизни нить.
Лучшим достанется лучшее, премиум, эксклюзив,
пока кто-то дохнет от голода, потягивай аперитив.
Не выходи из манямирка, не поступай опрометчиво,
Проверено поколениями, там ловить совсем нечего.
Уткнись в фэйсбук, псалтырь, мандалу, окуклись и дистанцируйся,
от вздроча и жести реальности, пандемии двуногого вируса.
Кто-то где-то
Кто-то где-то
воюет. В окопе.
Водит поезд.
Відновлює ТЭЦ.
Кто-то где-то
как и мы все в Ж.
Но жив:а
несмотря на пиздец.
Кто-то где-то
ходит с миру по нитке.
Чинить спротив
охуевшему злу.
Кто-то где-то
рвёт хребет чтоб зажёгся
свет
разогнать тьму.
Кто-то где-то
крутит баранку.
Греет руки
на ощупь как лёд.
Кто-то где-то
себя наизнанку
чтоб достать и найти.
И найдёт.
Кто-то где-то
с разгона в лепёшку.
Чтоб собрать, накружить,
и снабдить.
Кто-то где-то
всем понемножку.
И себя и соседа
тащить.
Кто-то где-то
умеет слушать.
Промолчит.
Не скажет в ответ.
Кто-то где-то
облегчит душу.
Не отморозится.
Не скажет «нет».
Кто-то где-то
тебя не оставит.
Не забудет.
Не бросит в беде.
Кто-то где-то.
А
ты сам:а
где?
Кто, помни
Кто жив.
Кто жил.
Кто жил — не тужил.
Кто воевал.
Кто служил.
Кто потерял всё.
Кто отдал всё.
Кто жизнь
за других
положил.
Кто выжил.
Кто выживет.
Переживёт.
Помни,
чтоб
мир
не забыл.
Рассвет под обстрелом ракетами
Вы встречали ль когда-то рассвет под обстрелом ракетами?
Страшно, громко, невидимо смерть летит,
приземляется где-то.
Почти пятый год вой сирен повітряної тривоги.
Люди спросонья злы, недовольны, помяты,
полуодеты.
В коридоре постелен матрац, обжит подвал, в подъезде рыбацкое кресло.
По тревоге в убежище бегать или с боку на бок перевернуться
обыденно, как перевернуть кассету.
Представьте второй по размерам город в стране почти без света.
Взрывы, зарево, снова убили гражданское население,
пожары, спасатели, тела в пакетах.
Беснуется ебаная русня, летять зграями шлюхошахеды,
ППО Їбашить так, шо аж гайки плавятся.
Осознавайте, когницируйте это.
Вечный вой воздушных тревог
Хочется пожелать
детям наших врагов
остаток жизни прожить
под вой воздушных тревог.
Всем, кто нас убивал,
кто «просто ходил на завод»,
ракеты там собирал,
не думая, кого убьёт.
Всем, «с которыми бог»,
кто оружие своё крестил,
кто заповедям вопреки,
убьёт, убивал, и убил.
Всем, кто глаза отводил,
кто был политики вне,
кто знать ничего не желал
об этой жуткой войне.
Всем, кто клокотал,
про «братство», «единый народ»,
кто верно режиму служил,
зная, кого он убьёт.
Все миллионы рабов
выбравших геноцид
тех, кто ничего
им не сделал, но будет убит.
Прокляты будьте вы все
ныне, присно, и на века.
Жизнь ваша ничего
не стоит, и коротка.
Истории вечный кошмар,
тягучий, тошнотный сон,
пусть все потомки убийц
вечно живут в нём.
Пусть не в радость им будет жизнь,
пусть их бог будет к ним строг,
и со всех щелей пусть звучит
вечный вой воздушных тревог.
Майже full-scale invasion’s Eve
Украина. Крым. Донбасс.
Война. путин — пидарас.
N-ный год уже идёт.
Костьми ложится народ.
Холодильник рук и ног.
«Это мне угодно.«
— Бог
Храм вооружённых сил.
Народ — скот и некрофил.
Денаяла [denial] пелена.
С бельмом разума страна.
Людоед. Опричник. Мент.
Федерация Z-омбилэнд.
Тянут к нам свой триколор
оккупант, нацист, и вор.
Кто к нам с чем придёт —
поплатится и падёт.
Сотни тысяч в чернозёме
спят своим последним сном.
Нет законов — есть моща,
кумовство, и жизни тща.
Враги, наши + свои,
их, тех, сех, мои, твои.
Кто, откуда, на каком,
шо почём, зачем, о чём.
«Чьи вы будете?», «А вы?»
«Как это вы не мертвы?»
«Дай мне руку, брат.», «Я, брат?»
«Нет, не ты, дегенерат.»
Компромиссам нет, nicht, ні.
Или мы, или они.
Дети, будущего нет.
Уходя гасите свет.
24.02.22
Двадцать четвёртого
ноль второго
двадцать второго
остановились часы.
Время не повернуть вспять.
Как в одну
и ту же реку
два раза не цейво.
Каштанка, не ссы,
в цирк,
как и обещано было,
мы уже приехали —
выгляни просто в окно,
открой новости,
охуей.
Хоть в глубину,
хоть латерально,
принципиально,
розумом неосягаємо,
непересекаемо
человечества
моральное
дно.
Перемелется, говорят,
мука будет,
замесим
хлеб наш земной.
Истории жернова
вестимо,
что мелют.
На крови замешанный из
костной муки
каравай
наш насущный,
из брата
и ближнего
выпечен.
Какая разница,
если подумать.
В перспективе
не столь отдалённой,
самой оптимистичной,
мы все
всё равно
перегной.
Международные отношения,
геополитика,
теория игр…
Яблоками глазными
внимательно
аудитория целевая
употребляет
оркестрированный нарратив
о битве и сексе
жабы с гадюкой —
несуществующих гидр.
Житие
на острие
пишущей саму себя
истории —
удовольствие:
1) на любителя
2) ниже среднего
3) ну его нах.
Вся героика
и романтика
в конечном счёте
сводятся к
леденящей душу
статистике,
и
жуткому вою
невосполнимой
утраты,
ужасу осознания
в чьих-то
глазах.
Что же нас делает
человеком
«Разумным»?
Какая разница, каким узлом
завязан галстук,
(жаль, что не колумбийским)
если ты вор, педофил, и убийца,
гробишь страну,
крадёшь еду у солдата,
преумножаешь страдания
миллионов людей.
Даже зверьё
четвероногое
так идиотски
не кредитуется
у туманного будущего
своих же
(и их,
и твоих
внуков)
детей.
Rota vertitur
Куда катимся мы в колесе Сансары?
Кто на фронт, кто к ебеням, а кто — на нары.
Хромосомы, идентичность, этнос, паспорт.
Кто как сыр в масле кататься, стоять насмерть.
Кто всю жизнь, пожизненно, до срока.
Зрадоипсо принесла нам на хвосте сорока.
Победим ли, выстоим, какой ценою?
Сколько будет «вечно в памяти» героев?
Безгранична ненависть к несправедливости,
оправданий нет чужой трусливости.
Бухгалтерия жертв человеческих пощады не имеет,
у кого ничего уже нет злорадством душу греет.
Ты погибни, брат, сегодня, а я — завтра.
«Только не меня, пожалуйста» — как мантра.
Очередь в Валгаллу поредела, нет толкучки,
мускулистые самцы поджали хвост как сучки.
Кому флаги реют на аллеях, у кого по трассе валит «Мазерати».
Соль земли в земле кровушкой харкает, а балом правят бляди.
Награждение непричастных камарильи, всем субсидии, признание, медали.
Наказание невиновных — завали ебач пока пизды не дали.
Леди, из автомобиля, скорость на спидометре стремительно растёт,
стирающее в пыль жизнь колесо истории за оборотом набирает оборот.
Кто там не спрятался, не пристегнулся, не успел — сам виноват и опоздал.
Под колесом гравий обочины шуршит, серпантин узкий, и хребтов безумья горный перевал.
…вот в чём вопрос
Креветка в толще цунами
отдана на волю волн.
Какой толщины слой
абстракции
между нами
и хокусаевским валом
реальности невывозимых говн?
Каковы пределы контроля
у простых смертных?
Коль не дрон прилетит,
так оторвётся тромб,
лопнет сосуд
в голове,
мимоходом
по улице топая,
поймаешь черепом
случайно выпавший у высотника
молоток,
пролетевший
несколько этажей
прежде чем
навсегда
выключить
тебе
свет.
У богатых
и власть имущих
слова с делом расходятся
словно в стороны ноги у шлюхи,
украдкой позёвывая, ожидающей
пока над нею смешно
сопя и кряхтя
потеет
клиент.
Всё это неполиткорректное,
как у Хантера-Томпсона,
казино под наркотиками
может
(и когда-нибудь всё-таки да)
закончиться в один момент.
От ужаса, ярости и
племенных слоганов
вереща,
на вращающемся
вокруг своей
оси
(плюс прецессия)
и вокруг Солнца,
пока ещё временно
обитаемом
земном шарике,
сквозь пустоту
безразличного космоса
несёмся мы,
выясняя
чей кожи цвет,
чей язык,
чей до чужой
(да и нашей не брезгует, чего уж там)
крови охочий
лучше, главней,
всепрощающей,
и реальнее
любящий бог.
Век наш,
как мудро заметил
Гоббс Томас,
короток, туп
и беспросветно убог.
Чем остаётся заполнить
эти скорбные пару
десятилетий, что
(д)остались нам
(тут уже бабка вилами
по воде надвое,
как повезёт)
?
Кого, как, зачем, почему,
и в каком количестве
(неверных, не наших, неправильных,
неполноценных и неугодных)
надо стереть с лица Земли
(элиминировать, сдыхаться, испепелить)
чтобы тихонько, тихонечко, тихо,
спокойно и мирно
пожить себе
без забот
и хлопот?
Нас миллиарды,
(не слишком ли для?)
планета одна,
а времени осталось
мало.
Воюй, суетись, и решай
(радикальненько только,
чтобы без жертв, пленных, свидетелей)
извечный свой безответный
вопрос-императив,
каиново отродье,
обезьяний народ.
Лучшее — детям
Знаете, что это, детки?
Антидроновая сетка.
Смерть, она везде, повсюду,
где живут и дышат люди.
Ты всегда кому-то лишний,
незваный, чужой и пришлый,
не так смотришь, не так дышишь,
хули ты забыл здесь, сышишь?
Тесно людям на планете,
такова реальность, дети.
Всем на всех всего не хватит,
все за всё всем не откатят.
Если кто-то не по нраву —
это норма. Твоё право
быть белей, богаче, лучше,
эрудированней, круче,
привилегированнее,
ещё выше и главнее,
если кто рискнёт оспорить —
пожалеет. Очень скоро.
Если скажут сверху «Надо
избавить нас всех от гада,
что угрозу представляет
для нашего tribal-стада»,
зашнуруешь, детка, берцы,
споёшь гимн с рукою к сердцу,
форма, строй, рота, бригада,
если надо — значит надо.
Висят сетки над дорогой,
где их нет — там руки-ноги,
у дымящейся машины
после фпв в кабину.
Смерть жужжит, свистит, пылает,
гудит, воет, громыхает.
Кто-то всё это придумал,
запустил, на счастье плюнул,
чрез плечо, чтоб долетело,
чтобы вы не уцелели,
чтобы вас из-под завалов,
мать рыдая доставала.
Каин
Ненавижу себя.
Ненавижу тебя,
брат мой.
Нас тут двое всего.
Кто кому палач,
сторож и судья?
Всеотцу я не
скажу ничего.
Бороною я
в поту землю терзал.
Ты с улыбкою
пас своих овец.
Почему Он не
призрел на мой дар?
Это Он виноват,
что тебе конец.
Словом
Словом построим дивный новый мир.
Словом мы сокрушим своих врагов.
Словом украсим парадный мундир.
Словом избавим людей от оков.
Словом мы очаруем всех и вся.
Словом мы подчиним себе народ.
Словом разделим «можно» и «нельзя».
Словом укажем, кто из нас урод.
Словом отделим наших от чужих.
Словом дома порядок наведём.
Словом очертим всё, от сих до сих.
Словом всех неугодных нам убьём.
Не важно, подл, зол, или неумён —
словам твоим вес придаёт закон.
Шахеды человеческой природы
Когда над тобой сбивают «Шахед»
«вся жизнь перед глазами» (нет).
Успеваешь лишь выматериться вслух,
«Да чтобы вы все сдохли, блядь!». Б-г глух.
Роями летят «балалайки cо смертью»,
как же остопиздели они, поверьте,
как исторический войны процесс
всех заебал уже. Так. Yes.
Но нам не будет покоя пока
подымается где-то убить нас рука,
оружие в неё берёт их народ,
служит режиму, идёт на завод.
Как объяснить, почему мир таков?
Как подобрать соответствие слов?
Как сосуществовать с банальностью зла?
Непроглядна души человеческой мгла.
Таков наш мир, увы, нам здесь жить.
Таков род людской из двуногих гнид.
Таков будет наш сплошных войн век.
Такова эта странная тварь — человек.
Принцесса на битом стекле
В хате взрывом вынесло окна и рамы,
вокруг словно войны диорама,
копошишься среди битых стёкол и хлама,
проклинаешь российских соседей.
Не привыкнешь к войне, к утратам, к смерти,
ни к обстрелам, к завалам, под которыми дети,
ни к размеренно летящим ракетам,
никогда не привыкнешь, поверьте.
Жизнь людская — ненавидеть ближнего,
непохожего, нежеланного, нижнего
по статусу, или былого сподвижника,
было б кого, а повод найдётся.
Жизнь людская — разделяй и властвуй,
бойся бога, служи, трепещи пред царством,
законом, чиновником, силовиком, властью,
дорожишь ведь своей свободой?
Жизнь людская — терпеть и копить,
зависть, ненависть, жажду убить,
казнить нельзя помиловать, ить,
где поставить тут запятую?
Кто-то новый рассвет завтра не встретит,
сиротами останутся чьи-то дети,
осознают ли что-то эти…,
кто убил их ничтоже сумняшесь?
Завтрашний день есть, надежды нету,
Мы привыкли к пророчествам конца света,
к выпадающим из шкафов скелетам,
к постиронии с ахинеей.
Нам не нужно стараться чтоб ненавидеть,
нам сложнее ближнего не обидеть,
может поговорим, и что-то да выйдет,
обойдётся сегодня без драки.
Сколько нас таких? Чуть ли не каждый.
Кому повезёт — тот проснётся однажды,
нащупает штекер статуса жажды,
welcome to the real world, Neo.
В унисон в своей стае так сладко у-укать,
загонять, побивать непокорную суку,
и в чужой монастырь врываться без стука,
навести шухер поганцам.
Две стены, коридор — вместо зоны комфорта,
мирная жизнь прошлого из памяти стёрта,
насущное словно «Капричос» офорты —
много мудрости, много печали.
Хорошо бы когда-нибудь было б иначе,
чтобы просто жить, а не давать сдачи,
ответочку с полной самоотдачей,
чтобы он наконец отъебался.
Мы построим рай по своим канонам,
справедливой моралью, всеобщим законом,
и научим желающих жить в нём, что нам.
В этот раз всё будет иначе.
Им
Выцветший флаг
на весеннем ветру
жёлто-синий полощет лениво.
Под ним табличка висит на стене
с двумя датами, именем,
и портретом мужчины,
что без морщин ещё,
но уже седой.
«Помним,
любим, скорбим,
ты всегда в нашей памяти»
— чей-то родственник
запечатлён в камне
в моменте
вечно
живой.
Пламя свечи
долгоиграющей,
что танцует в лампадке,
привлекает невольные взгляды
возвращающихся поздно
с работы домой —
остановись на секунду,
прохожий, подумай,
о том, кто
не по своей воле
посмертно герой.
Сколько, скольких, скольким
Сколько во всём том, что ты зачем-то делаешь, останется тебя.
Сколько ничего взамен не требуя от сердца оторвёшь любя.
Сколько ты отдашь чему-то большему себя себя.
Сколько вдохов-выдохов для дела будут, не зазря.
Скольких ты обнимешь, скольких к сердцу крепко ты прижмёшь.
Скольких выслушаешь, скольких до звенящей тишины поймёшь.
Скольких жизнь отнимет у тебя, с иронией и без, как будто бы смеясь.
Скольких потеряешь сам, сама, по глупости рога не выключая, опосля стыдясь.
Скольким подашь руку чтоб из грязи поднять, с четверенек, из беды.
Скольким не задумываясь о цене поможешь в достижении мечты.
Скольким будешь горла поперёк, скольким близок, скольким «лепшие кенты».
Скольким будет важно знать, что где-то просто существуешь ты.
Homo homini
Нет, дорогие друзья, нам это не снится:
обстрелы столицы, цирк в геополитике, гражданского населения массовые убийства.
Дым предприятий горящих к небу столбами, под завалами жилых домов живые люди.
Враги наши тоже не раз ещё это познают, заплатят, наплачутся,
фукуямовский конец истории — всем, кто доживёт, безрадостно будет.
Зарево утреннее в жирных клубах пожарищ дыма,
люди мрачные, недоспавшие, выбиваются из сил спасатели.
Пятый год полномасштабной войны, пятый год, вдумайтесь,
не дают нам жить эти хуевы богоискатели.
Мало места всем нам на обитаемой суше, суетно, тесно,
недостаточно от вражин отмахнуться: частокол, ПВО, киллзона.
С лихвой ненависти обезьянской, кумулятивного долга мести,
но как жить так всю жизнь — homo homini lupus est — непонятно, честно.
Никогда-нибудь
Когда-нибудь это закончится,
как-то оно образуется,
когда-то оно устаканится,
собою само нарисуется (нет).
Похуй, пренебречь, вальсируем,
пропетляем, «та как-то», промутимся,
когда облом — перетопчемся,
голяк? ну а шо ж — мы поделимся.
Рука-руку, и обе левые,
по зёрнышку курочка — двор в дерьме,
каково это? — быть частью нации,
каково это? — жить в стране.
Нет более постоянного,
чем в ожидании «временное»;
«подобного настоящему»,
сказал, — «нет», мудрец, «времени».
Стоит верить когда вас обещают убить
Стоит верить
когда
вас обещают
убить.
В прогнозах
ближайшего
будущего
лучше быть
параноиком.
От этих двуногих
чего угодно
стоит ждать —
брату брата
нельзя доверить
сторожить —
забьёт насмерть,
что уж тут
говорить.
Сегодня,
и в самом
ближайшем
обозримом
будущем
лучше быть
стоиком.
По возможности
не бояться,
не просить,
и не верить,
всё равно
жизнь
и люди
найдут
чем удивить.
И никто
не сказал,
что приятно.
Причудливо вьётся,
без
предупреждения
рвётся
жизни
повествования
нить.
Берегите себя.
Кто ещё
осуществит
всё то,
ради чего
стоит завтра
проснуться?
Вопреки,
всупереч
всей херне
и войне.
Всё то,
что нам
даёт
смысл жить.
Дом, которого больше нет
Вот дом,
Которого больше нет.
А это улица,
На которой стоял
Дом,
Которого больше нет.
В мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Убивающие друг-друга люди прячутся закоулками,
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Невесёлые лица, оружие, грязь, мультикам,
Убивающие друг-друга люди прячутся закоулками,
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Рация хрипит матерщиной, координатами, и богохульствами,
Невесёлые лица, оружие, грязный мультикам,
Убивающие друг-друга люди прячутся закоулками,
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Каждый километр квадратный застройки денно и нощно бомбардируется,
Рация хрипит матерщиной, координатами, и богохульствами,
Невесёлые лица, оружие, засаленный, грязный мультикам,
Убивающие друг-друга люди прячутся закоулками,
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Если абстрагироваться и вдуматься, то такое только в кошмаре может присниться:
Каждый километр квадратный застройки денно и нощно бомбардируется,
Рация хрипит матерщиной, координатами, и богохульствами,
Невесёлые лица, оружие, засаленный, грязный мультикам,
Убивающие друг-друга люди прячутся закоулками,
Вместо пения певчих птиц — взрывы и пули,
Потому в мае больше никто не разгуливает,
По улице, на которой стоял,
Дом,
Которого больше нет.
Цайтгайст
До ядерной войны,
возможно,
дело не дойдёт,
но вряд ли
судьбу человечества
ждёт
к лучшему
принципиальный разворот.
Планеты население
по поведению
почти такое же
как и
тысячелетия
назад:
экстракция,
эксплуатация,
экспансия.
И мозг
почти всё тот же,
палеолитический.
Сплошные войны.
Кризис климатический.
Структурное насилие.
Патриархат.
Стакан зажигалок
Сын хозяина
квартиры
в долгосрочном
заблаговременном отъезде —
взял хату,
встрял в ипотеку
надолго
недалеко от Чикаго.
Его тётка —
сестра хозяина,
что по причине
смерти последнего
приходит теперь
за квартплатой,
сказала,
что хвастовство
о полностью оплаченном
доме за полмиллиона —
это он навешал
папе.
Хозяину
квартиры уже
всё равно — он умер
чуть больше года назад.
Тогда же, осенью, пролежала три дня
свалившись с инсультом
соседка. Уехав на скорой
назад уже не вернулась.
На балконе на N-ный
год жизни в тумбочке
обнаружился целый стакан
зажигалок —
покойный
хозяин квартиры
курил.
Перепробовал все.
В них совсем
не осталось
газа.
No trolley problem
Нет и в помине
вагонетки.
Некого толкать на
железнодорожные
пути.
И некого спасать —
мы все здесь,
так или иначе,
обречены.
Дилемм и парадоксов груза
больше нет.
Локомотива слышен
гул протяжный —
ляг поперёк рельс,
шее неудобно,
вдох-выдох,
вот уже
так близко.
Отпусти.
Pulvis est
Спасёт ли две стены от КАБа —
вопрос не праздный,
когда по мегаполису
по улице
ходить опасно,
когда вражина наступает
в исступлении,
бросает
на убой
тысячами
скот двуногий
без свободы,
разума,
и мнения.
Такие времена
врагам желать обычно,
эпоха перемен,
кризис,
сдвиг
геополитический,
вооружений гонка,
стрессовых расстройств
с лихвой
посттравматических,
и дискурс юморком
искрит
висельным,
апокалиптическим.
Пусть за проезд
Харону мелочь
им
(врагам нашим)
передаёт
родня
кладя
два медяка
на веки,
камлает,
голосит
о жизни
загробной, вечной.
Вернутся в прах
из праха слепленные
големы
слепой
репродуктивной
воли —
человеки.
Пожизненный плен эволюции
Сколько раз мы орали под гитару
про войну как лекарство от морщин.
Сколько полегло на полях брани
столько в жизни не успевших мужчин.
Скольких война заживо сломала,
искалечила до гробовой доски,
скольких эта сука после доконала —
на столе стакан, прострелены виски.
Не всех жертв войны живые вспомнят,
скольких не найдут, чтобы предать земле.
Во чьё имя, честь и славу эти гекатомбы?
Сколько жизней обнулилось на нуле?
Селективное давление отбора,
так устроила Природа — наша Мать.
Всю свою историю мы учимся
сообща друг-друга убивать.
Могила родных стен
Тела под завалами
когда-то были
обычнейшими людьми.
Дышали, жили,
ели, спали, любили.
Закончилось всё в один миг.
Что годами строилось —
в мгновенье руины,
могила из родных стен.
Жена, сестра, брат,
сосед, бабушка, гость,
попали в бетона плен.
Ломать — не строить,
убить — не родить,
не выкормить,
не воспитать.
Тело людское
хрупко как ваза.
Из-под плиты
волос прядь.
Живым — спас.работы,
ненависть, скорбь, месть,
искать, что никто
не забыт.
Повезло тем,
кто своей смертью,
а не погиб,
или убит.
Теодицея кровавого календаря
На пуповине
оптоволокна
фпв дрон
пробирается
сквозь пелену РЭБ.
Убивать людей
беззащитных
обойдя ухищрений
технических
череду
стало значительно
проще —
всё тише
и дальше
прокрадывается
смерть.
Мы выносим
им НПЗ,
танкеры,
логистические
узлы,
убиваем убийц.
Они убивают
наших
гражданских,
нон-комбатантов,
прохожих,
спасателей,
стариков,
женщин,
детей,
жестоко,
системно,
целенаправленно,
как
истово
верующий
во Всевышнего
религиозный
фанатик и
террорист.
Всем,
кто
верует,
молится,
крестится,
читает мантры,
ходит в церковь,
мечеть, ашрам,
синагогу, или
ещё какой
храм,
время для
новой
теодицеи —
убедительных
утешающих
страдание
осознания
горечи
бытия
слов,
как же
такое,
зачем
и почему
допускает
и позволяет
Тот-который-Любовь.
Приливами
и отливами
в ритме
циклов
науке
ещё
неизвестных
светил
или
небесных
тел
волнами
омывает
земную
твердь
человеческая
кровь.
Дурацкое
Выпустили по Киеву
оборванцы сорокет
сраных ракет.
Не то чтобы это
хоть что-либо изменило,
вообще нет.
Бессмысленно и беспощадно,
как и большинство
из того, что они
всю историю делают.
Впрочем, думающих
головой
на той территории
меньшинство.
Обиделись, должно быть,
за горящий Вайлдберриз,
за ссаньё в бензобак,
не будучи
в состоянии
проследить каузальность
до изначальных причин —
что в зеркале у них
раб, совок, и мудак.
И будет длиться война,
гибнуть люди,
гореть города.
Размашистой поступью
будут ходить по Земле
Голод, Нужда, и Беда.
Вместо синего чистого неба
будет пожарищ дым, душный смог,
вместо свободы — лагерь,
вместо парка — острог.
Не будет никому счастья,
будет завет и закон.
Никто в стороне не останется,
не спетляет, что он:а не при чём.
Как давно и наглядно понятно,
не по образию и подобию
и не венец творения,
так, эволюции древа ветка,
частичный брак.
Человек — это всего лишь
недальновидное
суетящееся животное.
Несчастный вечный дурак.
Триумф репродукции
Снова и снова,
ничего
под солнцем
нового. Крутится
Колесо Сансары,
мутится карма
плохая, бесчинствует
окрылённый
немыслимыми
для нашего,
высшего примата,
мозга возможностями,
на поводу у
репродуктивного
слепого инстинкта,
человеческий разум.
Слабости наши
нами уже
достаточно хорошо
изучены.
Наши злодеи
известны,
наши зверства
задокументированы —
сколько, когда,
и как миллионов
себе подобных
нами было
замучено.
Мы хорошо
научились
превращать человека —
живого, тёплого, дышащего —
в неодухотворённую
вещь, объект.
Принуждать, переучивать,
дрессировать на
ненависть, и
на смерть,
гноить в лагерях,
жечь в печах,
есть с голоду,
использовать для
аннилигяции
живого и
рукотворного
его выдающийся
интеллект.
Мы поделим
между племенами
планету. Расчертим,
настроим заборов,
испещрённых
злыми, ощерившимися
взведённым на изготовку
оружием, глазницами
укреплённых
огневых точек
и бойниц.
Мы разделим
и будем властвовать
на физической
территории,
в сети интернет,
в пределах дискурса,
и над миллионами
частных
идентичностей —
страдающих
социальной статистики
единиц.
Лавины леммингов
Сидя в шезлонге,
глядя на
мир в огне,
скролля новости
о войне,
наводнениях,
и пожарах,
которые где-то
там, извне
твоего пузырька,
бульбашки
манямирка,
что могу я —
маленький,
беззащитный,
такой уязвимый
и недолговечный
сгусток плоти
дрожащей,
супротив тысяч
и тысяч других,
злой чужой
воли, умысла,
сколько там того,
той, меня?
Где границы
сознательного
контроля, если
мы даже не
властны над
собственным
сердцебиением,
перистальтикой,
метаболизмом,
где свободная
воля?
Отворачиваются от
режущей дискомфортом
правды глаза,
палец ложится
на спусковой
крючок, берёт
в руки ручку
чтобы осуществить
волеизъявление,
ум ищет
спокойствия
и утешения в
некогда пережитой,
воспроизведённой
по памяти
предсказуемости,
что была
сколько-то лет
назад.
Новые храмы
будут выстроены,
расчищены пепелища,
подготовлены для
нелицеприятных,
антропогенных,
радиоактивных,
экологически пагубных
отходов звалища,
увеселительные
и убаюкивающие
зрелища. Массам
кровь из носу
нужен энтертейнмент,
отвлечение, способы
отрицания, чтобы
не оставалось свободной
оперативной памяти
для полной прогрузки
в мозге сложившейся
в мире ситуации и
результирующего
от осознания
безысходного и
пессимистичного
отчаяния — потребитель,
налогоплательщик,
будущая роженица,
солдат, не должны
слишком долго и
много лишнего
думать о смысле —
не дай б-г ещё
загрустят и
перестанут плодиться,
ходить на работу,
платить налоги,
служить, так начнёт
рваться ткань
социальной реальности,
за нитью нить.
Блаженны недумающие,
слепые внутренним взором,
обладатели
простых и понятных
ответов,
слушатели и зрители,
некритичные юзеры
интернетов.
Лемминги в пузырях
катятся кубарем,
скопом, лавиной,
радостно и тревожно
попискивая
перед тем, как
вернуться
туда, из
чего были
созданы.
В прах.
Повседневность кошмара
Как вписывается
в метеопрогноз
массированный
ракетный удар
по стране?
В планы свои
повседневные
надо вносить
корректировки
с учётом ситуаций
с угрозой летального.
Каждая жуткая
новость — это
чья-то реальность
кошмарная —»хоть бы проснуться»
— словно в дурном
сне.
Ужас —
это когда
смерть — это
медиаповод, статистика,
з днем очікування загрози балістики
— жиза, мем, и банальность.
Только не это
У отчаяния цвет
кожи руки
выглядывающей
безжизненно
из-под
наброшенного сверху
чего-то,
синий цвет
губ, чей
последний
не был
ушами живыми,
другими,
услышан
вздох.
На ощупь
оно как
стена,
по которой
сползает
бессильно
не в состоянии
выдерживать
тяжесть
упавшего неба
спина.
Звучит оно
сперва как
нехватка
воздуха в лёгких,
непроглатываемый
всхлип,
после —
как
пилящий
сердце ржавой
пилой вой,
проклятие
всему миру
вокруг, что
допустил,
навзрыд.
У него
вкус глотка
из Ахерона,
горечь жизни
отравленной
смертью,
от которого
холодеет мозг,
немеет язык.
Отчаяние —
это быть
человеком.
Намеренно
или нечаянно.
Нам с ним
жить.
Погоня запеском
Быстрее времени
бежать сломя
голову, во весь
опор нестись
в попытке
обогнать
минут песком
шуршащим
ускользающую
миг за мигом
жизнь,
или ползти
цепляясь за
моменты, память,
сантименты, эхо
прожитого,
увековеченного
в образах привычных
и заботливо ухоженных?
Что приглушит
хоть ненадолго
рёв тишины
мгновений
коих меньше
с каждым днём?
Идём ли
шагом
мы, ползём,
мчимся
наперегонки
со временем
яростно
отрицая
энтропию
всеми силами
и способами
что придумали
до нас за
тысячелетия.
Шуршит песок.
Мы все
когда-нибудь
умрём.
Пустыня реальности
Рейн обмелевший
стыдливо приоткрыл
миру
сокрытое ранее
под водой.
Пересыхает Дунай.
Полыхают леса
в Европе.
От дыма
пожаров
в Канаде
кашляют
в Штатах.
Добро пожаловать
в пустыню реальности.
Засуха. Адов
зной.
Антиутопические
пророчества
заголовками стали
новостей.
Лживые морды
с жидкокристаллических
интерфейсов и
цифровых матриц
нас убеждают,
что стало
лучше жить,
веселей.
А если нет —
то известно,
из-за кого
и почему.
Все поплатятся
и расплачутся,
и заплатят.
От дня
завтрашнего
никому не
спрятаться.
Никому.
Цвета сборной
‘Het oorlogs Vuur ontsteekt de Aapen dus verwoet, sy strijden om de Eer, of sterven vol van moet.’
“Пламя войны полыхает яростно меж обезьянами; они сражаются за честь, или гибнут движимые одной лишь решимостью.»
Проклинать недругов
так же естественно
как выживать,
выгрызать
свой umwelt
у ландшафта
враждебных и
недружелюбных
сил и представителей
твоего вида,
на конкуренцию
с которыми
эволюционно
заточен твой ум,
всё твоё бытие.
Ведь не
медведи,
или саранча,
представляют угрозу
твоему долгосрочному
выживанию,
а тот самый
ближний,
которого:ую
любить заповедано,
и с которым:ой
рядами стройными
штыки наголо
в бой идти
на соседа
на umwelt наш
позарившегося.
Ближний — ближнему рознь,
одежда верхняя
отличительная,
украшенная
insignia,
к телу ближе,
чем тело ближнего —
сегодня он свой, но
стоит только сменить
курс идеологии,
то настолько чужой,
что годится в еду,
или в печь,
птицам
на корм —
всё предопределяет
на верхней одежде узор.
Выживание
высших приматов —
это командный спорт,
не перепутай, двуногое,
цвета
своей сборной.
Совершившие выбор
неправильный
булькают кровью
из разорванных
руками голыми
и зубами
аорт.
Ныне и присно
Дети из Харькова
не плачут,
когда
их ссаживают
с поезда
посреди ночи
из-за угрозы
ракетной или
дроновой
атаки.
Из года в год
по всему миру
люди повторяют
never again,
ніколи знов,
никогда больше,
и всюду словно
раны пулевые
с мрачно-чёрным
центром, словно
дыркой от входного
отверстия, с алым,
кроваво-красным ореолом
скорбные маки.
Из года в год,
из века в век,
из одного
миллениума
в следующий
передаются наши
заповеди о
ненасилии.
И с каждым годом
всё эффективней,
экономней
и масштабней
разрушаем,
убиваем,
контролируем,
себе подобных,
мир животный,
святыни
и святилища.
Для человека
ничего природней нет, чем
внутривидовая конкуренция.
Миф о бытии
без зверств,
кровопролития,
насилия,
будет царить
столько,
сколько
будет длиться
наша планетарная каденция.
Сло(во)йна
Слово «баллистика»
в последние
годы
обрело
новый и мрачный
смысл.
В продаже
стали популярными
наушники
с шумоизоляцией —
для детей,
чтобы те могли
спать
во время обстрелов.
В мире людей
нет того,
что называется
удивительным словом,
рифмующимся
только
с однокоренными —
«смысл».
Мир людей —
это мир
чьих-то чужих
и смертельно опасных
великих идей.
Масштабам
наших злодеяний
во имя
этих идей
не видать
никаких пределов.
Ха
Есть на Земле
один город
на букву Ха,
где жизнь не то
чтобы сказочна
и легка,
но как далеко
ты из него не уедь,
нигде не будет лучше,
или похоже,
ведь
нет другого такого
нигде и в помине,
как не ищи.
Здесь готовят борщи
и окрошку, а не
лаптем хлебают
из бороды
выковыривая капусту
кислые щщи.
Это не просто
город — это
перекрёсток миров,
это граница
между мирами,
культурами,
и
цивилизациями.
Город струящихся
многоголосой
живой речи
слов, которые,
услышь ты их
на другом конце
Земли,
сами за себя
говорят,
что это свои.
Так распознаётся
нация.
— Ля, вы какой!
Вы откуда?
— Тю, так а шо?
— А, так вы же из Ха!
Очень приятно!
— Навзаєм, шановний, ага!
Шо там, как вы?
Встретить земелю
из родных мест
всегда хорошо.
Если свезло
в нём родиться,
жить, приехать
из области,
другой страны,
чтоб учиться,
работать, тусить,
топать по этим
улицам, в спешке,
лениво, созерцать
его когда он
унылый и серый,
и когда он живой
и красивый,
(красивее всего
в конце мая, имхо)
лазить по рынку,
шляться в парке,
толкаться в метро,
срезаться с кем-то
у арки зеркалки,
пить втихаря пиво
у входа стекляшки,
или на лавочке,
во дворе райчика,
куда тебя волею судеб
занесло —
спустя много лет
ты поймёшь,
как же тебе повезло
(по)жить в Харькове.
Неописуемо повезло.
Оказываешься кем-то
Кто-то моет кудрявую голову
под струёю коровьей мочи.
Кто-то вчера пропал без вести —
ищи его, не ищи.
Кто-то умер от голода —
ему не хватило еды.
Кто-то блатует по жизни
и не получит пизды.
Кто-то на слишком уж сложных
и невесёлых щщах.
Кто-то в унылом офисе
словно фикус в горшке зачах.
Кто-то на баррикадах
ебашится в полный рост.
Кто-то с кривой усмешечкой
не воспринимает всерьёз.
Кто-то искал виноватых
и половину нашёл.
Кто-то попал в непонятное —
вышел не там, где зашёл.
Кто-то метался растерзанный
смертную топча грань.
Кто-то держался за светлое
и вывозил эту срань.
Кто-то всегда попадает
где пиздорез и кранты.
Когда, где, каким этим кем-то
оказываешься ты?
Неестественный ход жизни
Родители умрут
первее нас,
и нам их
хоронить.
Естественный
ход времени
таков.
Преемственности нить.
Естественная скорбь.
Но, во времена
когда царит
война,
бывает всё наоборот —
родители хоронят
своих детей.
Что хуже.
Когда вместо их
плоти, крови,
у папы и у мамы
в душе
с дитя
покойное
размером
кровоточит
и зияет
весь остаток
жизни
незаживающая рана.
С неба снова ёбнулась ракета.
Просто так вот, прямо в дом жилой.
Большинство людей никак не хочет осознать
что никакого бога, смысла жизни, справедливости, гуманности, в помине не было и нету.
Никакого мира в мире, разве что недолговечный, хлипкий, и договорной.
Но какие договоры с проповедниками геноцида?
О каком единстве, равенстве, быть может речь, когда толпа как лемминги, в слепом беспамятстве радостно улюлюкая вместо себя соседа гонят на убой?
О каком ответственном сознании, когда тирану, людоеду, рукоплещут миллионы?
О каком завтрашнем дне, о каком светлом (хотя б не апокалиптическом) будущем человеческого вида?
То ли ещё будет ой-ёй-йой.
Правило двух стен
По возможности избегайте
траектории передвижения
бренной плоти
на пути разлёта
разного рода
взрывного происхождения
осколков.
Человеческое тело
удивительно хрупко.
Зачастую после обстрелов
снова где-то биение без остановки работавшего
сердца прекратилось,
умолкло.
Невротическое симулирование разной
степени летальности вариантов
развития будущего
переходит в навязчивое.
Бойтесь чужих революционных желаний.
Кто трансцеденции ищет — тот
(кто-то из них) её
рано или поздно
непременно найдёт.
А с ним(и)
и миллионы
ничего
(сознательно)
(хотя большую часть жизни
мы спим наяву — мы вроде как
есть, но нас нет,
так что
можно считать,
что во сне) не
выбиравших и
не подписывавшихся
случайных жертв
раньше времени
Вечность обрящут.
Шоб шо?
Потік бачок,
(и) сам(а) течёшь как сучка,
кукухой и соплями.
Ты статистическая единица
и статист:ка в шапито
и horror show.
Монумент истории
выложен мёртвыми
телам.
Выпил и выпил*. Гамлетовски.
Врагам на радость.
Но шоб шо?
——
* Накатил и выпилился
——
Некуда просыпаться
Хотелось бы проснуться
от кошмара жизни,
но только брат Оле Лукойе
нас разбудит от такого сна.
Хотелось бы чтобы
когда-нибудь закончилась
война.
Хотелось бы каких-то
оснований верить
в завтра.
Чтобы жить без тревог
воздушных, похорон детей
убитых, молитв, и мантр.
Кусочек неба мирного,
над головою кров,
хлеб на столе,
семья, друзья,
смех.
Чего ещё для счастья
хочет человек?
Зверствами бессмысленными,
вопиющей, слепой глупостью,
полон его век.
Проклятые старики
У мирового зла
лица коалиций
старых мужчин.
Экклесиастовы истины
мимо них.
Озимандии биография
их не пугает.
Призрак вечности,
чего-то большего, чем они,
эго раздутое до размеров
необъятной абстракции,
направляет поступки,
и поведение стариков
озабоченных гонкой со временем.
Пески времени
одинаково отбелят кости
бедняков и царей,
убийц и жертв,
победителей и проигравших
в гонке вооружений.
Сколько ни наворуй,
сколько ни погуби,
сколько потомства
поганого своего
ни наплоди —
время не остановится,
вечность не поцелует
в облысевшее темя.
Посмертная слава,
каменных статуй
позолоченные лавры,
не продлили
ничей земной век.
Никто нигде ещё
не нашёл и следов
того, что все ищут
и не находят всю жизнь —
нигде кроме памяти
не существующего
потерянного
навеки
рая.
Синим пламенем
Обвисшие лица мужчин
ищущих неограниченной власти
сплёвывают в микрофоны
и телекамеры не слишком старательно
слепленную ложь.
(но массам нравится)
Ведут себя так, словно
от них сокрыты (а так и есть)
проксимальные (ближайшие) и абсолютные [ultimate]
цели с мотивами их поведения,
которое, в конечном счёте,
лишает их собственное потомство
надежды на завтра.
Как ты богатство семейное
не преумножь, как не стели
своим детям и внукам соломку
украденную из чьих-то ясель кормушки —
воздух не станет для следующих
поколений чище, не преуменьшится в мире зла,
не изменится человеческая натура,
и потомство чиновников-казнокрадов,
предателей, как его в золотую
защитную клетку как Гаутаму принца
не прячь — неизбежно столкнутся
с такими же как они
двуногими зверушками.
Самец человека — это машина
для диссеминации генетического материала,
образования коалиций, контроля самок, ресурсов,
манифестации физиологии ненависти,
и насильственной или трагической смерти
в погоне за недостижимой
и призрачной целью высокого статуса.
Вопреки неверным народным трактовкам
дедушки Дарвина, побеждает совсем не тот,
кто сильнее, а тот, кто перехитрил
и пережил врагов, чтобы снизить
поголовье их внуков. Тут впору смеяться.
Прогностическая миопия — наше проклятие.
Тающие ледники плещущиеся уже
у наших щиколоток
не в состоянии изменить
наше мировосприятие.
Никто не зрит постиронии
в калькуляциях гипотетического
точечно-тактического ядерного удара.
Природные катаклизмы, социальные беспокойства,
геноциды, жертвы, трупы,
сровненные с землёй города,
откат в тёмный век,
психопаты у власти —
мы устало прикуриваем
от ревущего пламени
лесного пожара.
