Если бы у него были глаза (2)
(начало)
Почему же тогда, в ту ночь, после стольких лет разочарований и нарастающего отчаяния, мне наконец выпала честь обрести силу воплотить в жизнь моё священное стремление? Когда туман вновь начал подниматься из чёрных вод, захватывая сначала волнолом, затем гавань, а потом и саму скрипучую деревню, я был потрясён, переполнен радостью и восторгом, превосходящим мои самые смелые ожидания, когда пальцы влажной и нежной белизны легко обхватили мою руку и кисть, направляя меня к цветам и мазкам, слияниям и оттенкам, которые, наконец, выразили бы цвет моей души. Я не приложил никаких усилий, а просто запрокинул голову, чтобы вглядеться в туманную белую пустоту, пока туман трудился сквозь меня, воссоздавая себя на холсте.
И когда через некоторое время я снова опустил взгляд, чтобы осмотреть результат, я был потрясён, обнаружив… ничего. Никакой картины. Даже холста не было. Только пустой мольберт там, где я ожидал увидеть шедевр всей своей жизни. Ошеломлённый и испуганный, я протянул дрожащую руку в пустое пространство и почувствовал, как она упёрлась в шероховатую и липкую твердую поверхность. С ощущением покалывания в пальцах я проследил её квадратные очертания, провёл кончиками пальцев по влажной поверхности, и хотя я ничего не видел, тактильное ощущение холста было безошибочным.
Я уже почти начал рыдать от растерянности и отчаяния, когда в мою душу внезапно проникло подозрение. Нерешительно, даже с опаской, я снова протянул руку к невидимому холсту — и вот он был, неоспоримо присутствуя, но оставаясь совершенно невидимым в окружающем море пара. И в одно мгновение меня озарило понимание.
Да, чудо свершилось. Туман нарисовал себя сам, использовав меня в качестве проводника для выражения своей древней сущности. Более того, он нарисовал себя с совершенством, превосходящим любое человеческое мастерство. Перед мной на том мольберте, созданном моей собственной рукой по велению непостижимой воли, стояло абсолютное художественное воплощение белого облака, которое каждую ночь клубилось из глубин матери-Океана, — того облака, которое шептало мне о чудесах, невидимых для грубой массы людей, но даруемых в виде откровений немногим преданным. Картина, стоящая передо мной, превзошла искусство, чтобы преобразиться в саму реальность.
Я поднял руки в экстатическом триумфе — и испытал ещё больший шок, когда моя правая рука предстала передо мной в виде гладкой и бескровной ампутации. Все четыре пальца были аккуратно и ровно срезаны ниже второго сустава. В панике я схватил правую руку левой — и испытал ещё больший шок, когда отсутствующие пальцы дали о себе знать благодаря сохранившемуся чувству осязания, как будто они по-прежнему присутствовали, оставались здоровыми и целыми. Кроме того, они были покрыты густым, влажным и липким слоем, и после мгновения ошеломлённого созерцания, в течение которого я продолжал убеждать себя в целостности своей руки, нежно потирая её другой рукой, я поднял её, чтобы сравнить на фоне невидимого, преображённого полотна. Четыре гладких культи выделялись на фоне молочного поля. Затем я поднял другую руку и увидел, что мазки теперь влияют на её видимость, выглядя как бледные, светящиеся кратеры на её поверхности: результат липкости, перенесённой с первой руки.
Любой прохожий в те мгновения, наверное, счел бы меня сумасшедшим, наполнявшим ночной воздух пронзительным, опьяняющим смехом среди острых скал Восточного мыса. И если возможно сойти с ума от радости, от восторга, от мрачного духовного экстаза, то их суждение было бы верным.
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
(продолжение)
#книги
(начало)
Почему же тогда, в ту ночь, после стольких лет разочарований и нарастающего отчаяния, мне наконец выпала честь обрести силу воплотить в жизнь моё священное стремление? Когда туман вновь начал подниматься из чёрных вод, захватывая сначала волнолом, затем гавань, а потом и саму скрипучую деревню, я был потрясён, переполнен радостью и восторгом, превосходящим мои самые смелые ожидания, когда пальцы влажной и нежной белизны легко обхватили мою руку и кисть, направляя меня к цветам и мазкам, слияниям и оттенкам, которые, наконец, выразили бы цвет моей души. Я не приложил никаких усилий, а просто запрокинул голову, чтобы вглядеться в туманную белую пустоту, пока туман трудился сквозь меня, воссоздавая себя на холсте.
И когда через некоторое время я снова опустил взгляд, чтобы осмотреть результат, я был потрясён, обнаружив… ничего. Никакой картины. Даже холста не было. Только пустой мольберт там, где я ожидал увидеть шедевр всей своей жизни. Ошеломлённый и испуганный, я протянул дрожащую руку в пустое пространство и почувствовал, как она упёрлась в шероховатую и липкую твердую поверхность. С ощущением покалывания в пальцах я проследил её квадратные очертания, провёл кончиками пальцев по влажной поверхности, и хотя я ничего не видел, тактильное ощущение холста было безошибочным.
Я уже почти начал рыдать от растерянности и отчаяния, когда в мою душу внезапно проникло подозрение. Нерешительно, даже с опаской, я снова протянул руку к невидимому холсту — и вот он был, неоспоримо присутствуя, но оставаясь совершенно невидимым в окружающем море пара. И в одно мгновение меня озарило понимание.
Да, чудо свершилось. Туман нарисовал себя сам, использовав меня в качестве проводника для выражения своей древней сущности. Более того, он нарисовал себя с совершенством, превосходящим любое человеческое мастерство. Перед мной на том мольберте, созданном моей собственной рукой по велению непостижимой воли, стояло абсолютное художественное воплощение белого облака, которое каждую ночь клубилось из глубин матери-Океана, — того облака, которое шептало мне о чудесах, невидимых для грубой массы людей, но даруемых в виде откровений немногим преданным. Картина, стоящая передо мной, превзошла искусство, чтобы преобразиться в саму реальность.
Я поднял руки в экстатическом триумфе — и испытал ещё больший шок, когда моя правая рука предстала передо мной в виде гладкой и бескровной ампутации. Все четыре пальца были аккуратно и ровно срезаны ниже второго сустава. В панике я схватил правую руку левой — и испытал ещё больший шок, когда отсутствующие пальцы дали о себе знать благодаря сохранившемуся чувству осязания, как будто они по-прежнему присутствовали, оставались здоровыми и целыми. Кроме того, они были покрыты густым, влажным и липким слоем, и после мгновения ошеломлённого созерцания, в течение которого я продолжал убеждать себя в целостности своей руки, нежно потирая её другой рукой, я поднял её, чтобы сравнить на фоне невидимого, преображённого полотна. Четыре гладких культи выделялись на фоне молочного поля. Затем я поднял другую руку и увидел, что мазки теперь влияют на её видимость, выглядя как бледные, светящиеся кратеры на её поверхности: результат липкости, перенесённой с первой руки.
Любой прохожий в те мгновения, наверное, счел бы меня сумасшедшим, наполнявшим ночной воздух пронзительным, опьяняющим смехом среди острых скал Восточного мыса. И если возможно сойти с ума от радости, от восторга, от мрачного духовного экстаза, то их суждение было бы верным.
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
(продолжение)
#книги
Если бы у него были глаза (3)
(предыдущее)
Именно события прошлой ночи послужили источником вдохновения для моего нынешнего замысла. Именно они стали причиной того, что я сижу здесь, в этой задымленной таверне, ожидая подходящего момента, ожидая знака из тумана, подтверждающего, что я действительно приглашен присоединиться к нему. Больше не будет нищих, полуголодных дней и ночей, проведённых в уединении моей пронизанной сквозняками комнаты, в окружении нарастающих свидетельств художественного провала, экзистенциального краха, жизни, обречённой на предательство собственного, заложенного свыше стремления, в виде возвышающихся вокруг меня стопок незаконченных изображений. Больше не будет унижения, когда ни один турист не остановится ни на пристани, ни на тротуаре, чтобы взглянуть на одну из моих картин и сказать слово поддержки. Мне больше не придётся терпеть грубые шутки рыбаков, которые смеются над человеком, воображающим себя художником, но при этом создающим бесконечную череду картин, которые при беглом и безразличном взгляде можно ошибочно принять за пустые холсты. Больше не будет ни страданий, ни одиночества, ни разочарований, ни мучений. Больше, фактически, не будет ничего. Я сольюсь с великим белым облаком и буду каждую ночь подниматься вместе с ним из самых тёмных глубин, чтобы пробираться к берегу и окутывать деревню своим погребальным покрывалом. Я буду шептать её обитателям об их судьбе: о том, как им вскоре предстоит вернуться со мной в те подводные чертоги, чьи самые глубокие закоулки лежат за наиотдалённейшими пределами человеческого понимания. Я буду наблюдать и знать каждый скрытый уголок деревни, все её лодки, причалы, таверны и дома. Я буду посвящён во все аспекты каждой тайной жизни: радостей, страданий, любовей, печалей и сокрытых грехов. И я растворю их все в облаке белого ничто. Я буду саваном, а этот городок — трупом.
Дверь таверны открывается. Внутрь тяжело входит одинокий рыбак, не обращая на меня внимания, и присоединяется к своим товарищам за столом. Туман всё ещё цепляется за его бороду, пока он пьёт, несомненно, первый из многих глотков. Он не до конца закрыл дверь, и я пристально наблюдаю, как белые парящие пальцы скользят сквозь щель и ласкают внутренние края дверного косяка.
Я встаю со стула, оставляя рыбаков и всех остальных их бессмысленным жизням, и направляюсь к маяку, в тени которого прояснился план моего спасения. В ведре, которое я держу в руке, плещется достаточно краски, чтобы покрыть сам маяк. Сегодня ночью её, несомненно, хватит для моей собственной возвышенной цели.
Я иду на четверть мили вглубь волнолома и сбрасываю с себя одежду. Влажная прохлада ночного воздуха, касающаяся моей обнажённой кожи, не вызывает у меня даже дрожи. Окунув руки в ведро и начав с ног, я начинаю покрывать кожу молочно-белой субстанцией. Сначала на глазах у меня исчезают пальцы ног, а затем и сами стопы, и я остаюсь стоять на бескровных культях на высоте нескольких дюймов над бетоном. Смех вновь взмывает в моей груди, и я позволяю ему сотрясать меня и звучать, продолжая продвигаться вверх. Воды за пределами гавани волнуются со странным беспокойством. Тени, темнее самой ночи, словно сливаются воедино и парят чуть ниже поверхности, колыхаясь в предвкушении. Я покрыт этой субстанцией от ног до шеи, и в горле у меня поднимается богоподобное возбуждение. Я втираю краску в шею, волосы, кожу головы, лицо. И всё готово.
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
(продолжение)
#книги
(предыдущее)
Именно события прошлой ночи послужили источником вдохновения для моего нынешнего замысла. Именно они стали причиной того, что я сижу здесь, в этой задымленной таверне, ожидая подходящего момента, ожидая знака из тумана, подтверждающего, что я действительно приглашен присоединиться к нему. Больше не будет нищих, полуголодных дней и ночей, проведённых в уединении моей пронизанной сквозняками комнаты, в окружении нарастающих свидетельств художественного провала, экзистенциального краха, жизни, обречённой на предательство собственного, заложенного свыше стремления, в виде возвышающихся вокруг меня стопок незаконченных изображений. Больше не будет унижения, когда ни один турист не остановится ни на пристани, ни на тротуаре, чтобы взглянуть на одну из моих картин и сказать слово поддержки. Мне больше не придётся терпеть грубые шутки рыбаков, которые смеются над человеком, воображающим себя художником, но при этом создающим бесконечную череду картин, которые при беглом и безразличном взгляде можно ошибочно принять за пустые холсты. Больше не будет ни страданий, ни одиночества, ни разочарований, ни мучений. Больше, фактически, не будет ничего. Я сольюсь с великим белым облаком и буду каждую ночь подниматься вместе с ним из самых тёмных глубин, чтобы пробираться к берегу и окутывать деревню своим погребальным покрывалом. Я буду шептать её обитателям об их судьбе: о том, как им вскоре предстоит вернуться со мной в те подводные чертоги, чьи самые глубокие закоулки лежат за наиотдалённейшими пределами человеческого понимания. Я буду наблюдать и знать каждый скрытый уголок деревни, все её лодки, причалы, таверны и дома. Я буду посвящён во все аспекты каждой тайной жизни: радостей, страданий, любовей, печалей и сокрытых грехов. И я растворю их все в облаке белого ничто. Я буду саваном, а этот городок — трупом.
Дверь таверны открывается. Внутрь тяжело входит одинокий рыбак, не обращая на меня внимания, и присоединяется к своим товарищам за столом. Туман всё ещё цепляется за его бороду, пока он пьёт, несомненно, первый из многих глотков. Он не до конца закрыл дверь, и я пристально наблюдаю, как белые парящие пальцы скользят сквозь щель и ласкают внутренние края дверного косяка.
Я встаю со стула, оставляя рыбаков и всех остальных их бессмысленным жизням, и направляюсь к маяку, в тени которого прояснился план моего спасения. В ведре, которое я держу в руке, плещется достаточно краски, чтобы покрыть сам маяк. Сегодня ночью её, несомненно, хватит для моей собственной возвышенной цели.
Я иду на четверть мили вглубь волнолома и сбрасываю с себя одежду. Влажная прохлада ночного воздуха, касающаяся моей обнажённой кожи, не вызывает у меня даже дрожи. Окунув руки в ведро и начав с ног, я начинаю покрывать кожу молочно-белой субстанцией. Сначала на глазах у меня исчезают пальцы ног, а затем и сами стопы, и я остаюсь стоять на бескровных культях на высоте нескольких дюймов над бетоном. Смех вновь взмывает в моей груди, и я позволяю ему сотрясать меня и звучать, продолжая продвигаться вверх. Воды за пределами гавани волнуются со странным беспокойством. Тени, темнее самой ночи, словно сливаются воедино и парят чуть ниже поверхности, колыхаясь в предвкушении. Я покрыт этой субстанцией от ног до шеи, и в горле у меня поднимается богоподобное возбуждение. Я втираю краску в шею, волосы, кожу головы, лицо. И всё готово.
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
(продолжение)
#книги
Если бы у него были глаза (4)
(предыдущее)
За исключением моих глаз. Я с ужасом жду того жгучего мгновения боли, которое ждёт меня, когда я сотру этот последний след своего существования, и в момент колебания на поверхность всплывает более глубокий, более существенный страх. Что-то шепчёт мне о ложной сделке и глупой авантюре. Этот страх — жгучий и естественный, он является пережитком моей земной жизни. По сути, я его ненавижу. Мои два глаза парят во всеобъемлющем тумане — последние точки соприкосновения с той жизнью, о прожитии которой я сожалею, покрасневшие остатки рождения, которое никогда не должно было произойти.
Бурлящие воды шипят в знак одобрения, а водные тени внизу пульсируют в согласии, когда я вдавливаю пальцы в глазные яблоки и полностью покрываю их. Нет боли, лишь полное, освобождающее онемение — словно блаженство, лежащее по ту сторону пронзительной агонии от ледяной смерти в море. Я закрываю свои невидимые, не видящие глаза, и это ощущение усиливается. Снизу появляется великий тёмный свет, сияющий в не-пространстве — вывернутое солнце, восходящее из подземного неба, чтобы осветить новый мир моей не-жизни. Я открываюсь бесконечности, вздыхая без лёгких и плача без глаз.
И затем всё это прекращается. После мгновения паузы между раем и адом ожидаемое просветление отступает. Я по-прежнему в сознании, по-прежнему мыслю, по-прежнему осознаю. Я по-прежнему существую. Но я заблудился в месте, которое не является местом, заперт в уме, который не является умом, парализован в форме, которая не является телом, а представляет собой не-тело — антитезу плоти, нечто вроде камня, свинца или утрамбованной земли, но расплывчатое, лишенное чётких очертаний, — глубины плотной чёрной земли на безграничном космическом кладбище.
Глубокий страх, который ранее сдерживал меня, возвращается на фоне и наряду с моим нарастающим ужасом, и впервые вопросы, которых я намеренно избегал, явно дают о себе знать. Чего хочет туман? Почему он должен использовать меня в качестве своего художественного проводника? Какой возможный мотив у него может быть, чтобы исполнить мою молитву? Образы, которые я всегда лелеял, — те потрясающие сцены безмерных подземных пещер, подводное царство, тайны которого составляют саму основу мира, — с новой силой возвращаются.
Знал ли туман когда-нибудь самого себя? Смог ли он пронзить стену собственного мрака, чтобы заглянуть в своё скрытое сердце? Нет, не смог. Туман, я знаю теперь, слеп. Ужас моего нынешнего заточения — это тот самый ужас, в котором туман всегда обитал в пространстве собственного сознания. Он ничего не знает о людях и вещах, о городах и цивилизациях, которые он охватывает, которые он всегда обнимал, ещё до человеческой памяти. Он совершенно слеп — как по отношению к самому себе, так и к миру, который он окутывает древними покровами траурной белизны в вечном цикле ночной смерти и возрождения под лучами солнца.
Но что, если бы он мог узнать? Что, если бы посредством какого-то адского обмена он, возможно, обрёл пару глаз и, таким образом, получил отражённое знание о своей собственной глубине и природе? Что бы он увидел, вернувшись в своё укрытие с наступлением рассвета? Какие тайны о себе он мог бы узнать — тайны, остававшиеся сокрытыми ещё до сотворения мира? Какое знание он мог бы принести с собой в следующем ночном путешествии? Что он мог бы показать тем, кто оказался в плену его вновь просветлённых объятий?
Если бы у тумана были глаза, разве он не сошёл бы с ума при виде собственной души? И разве он не принёс бы это безумие с рёвом обратно в поверхностный мир мужчин и женщин, деревень и гаваней, городов и цивилизаций? Не раскрыл бы он то, что должно оставаться забытым, погребённым, подавленным, запертым в тех ночных пещерах раз-творения [uncreation], если мы хотим избежать полной катастрофы — полного разрушения всего [the unmaking of all]?
Возможно. Если бы у него были глаза."
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
Art: George Inness
#книги
(предыдущее)
За исключением моих глаз. Я с ужасом жду того жгучего мгновения боли, которое ждёт меня, когда я сотру этот последний след своего существования, и в момент колебания на поверхность всплывает более глубокий, более существенный страх. Что-то шепчёт мне о ложной сделке и глупой авантюре. Этот страх — жгучий и естественный, он является пережитком моей земной жизни. По сути, я его ненавижу. Мои два глаза парят во всеобъемлющем тумане — последние точки соприкосновения с той жизнью, о прожитии которой я сожалею, покрасневшие остатки рождения, которое никогда не должно было произойти.
Бурлящие воды шипят в знак одобрения, а водные тени внизу пульсируют в согласии, когда я вдавливаю пальцы в глазные яблоки и полностью покрываю их. Нет боли, лишь полное, освобождающее онемение — словно блаженство, лежащее по ту сторону пронзительной агонии от ледяной смерти в море. Я закрываю свои невидимые, не видящие глаза, и это ощущение усиливается. Снизу появляется великий тёмный свет, сияющий в не-пространстве — вывернутое солнце, восходящее из подземного неба, чтобы осветить новый мир моей не-жизни. Я открываюсь бесконечности, вздыхая без лёгких и плача без глаз.
И затем всё это прекращается. После мгновения паузы между раем и адом ожидаемое просветление отступает. Я по-прежнему в сознании, по-прежнему мыслю, по-прежнему осознаю. Я по-прежнему существую. Но я заблудился в месте, которое не является местом, заперт в уме, который не является умом, парализован в форме, которая не является телом, а представляет собой не-тело — антитезу плоти, нечто вроде камня, свинца или утрамбованной земли, но расплывчатое, лишенное чётких очертаний, — глубины плотной чёрной земли на безграничном космическом кладбище.
Глубокий страх, который ранее сдерживал меня, возвращается на фоне и наряду с моим нарастающим ужасом, и впервые вопросы, которых я намеренно избегал, явно дают о себе знать. Чего хочет туман? Почему он должен использовать меня в качестве своего художественного проводника? Какой возможный мотив у него может быть, чтобы исполнить мою молитву? Образы, которые я всегда лелеял, — те потрясающие сцены безмерных подземных пещер, подводное царство, тайны которого составляют саму основу мира, — с новой силой возвращаются.
Знал ли туман когда-нибудь самого себя? Смог ли он пронзить стену собственного мрака, чтобы заглянуть в своё скрытое сердце? Нет, не смог. Туман, я знаю теперь, слеп. Ужас моего нынешнего заточения — это тот самый ужас, в котором туман всегда обитал в пространстве собственного сознания. Он ничего не знает о людях и вещах, о городах и цивилизациях, которые он охватывает, которые он всегда обнимал, ещё до человеческой памяти. Он совершенно слеп — как по отношению к самому себе, так и к миру, который он окутывает древними покровами траурной белизны в вечном цикле ночной смерти и возрождения под лучами солнца.
Но что, если бы он мог узнать? Что, если бы посредством какого-то адского обмена он, возможно, обрёл пару глаз и, таким образом, получил отражённое знание о своей собственной глубине и природе? Что бы он увидел, вернувшись в своё укрытие с наступлением рассвета? Какие тайны о себе он мог бы узнать — тайны, остававшиеся сокрытыми ещё до сотворения мира? Какое знание он мог бы принести с собой в следующем ночном путешествии? Что он мог бы показать тем, кто оказался в плену его вновь просветлённых объятий?
Если бы у тумана были глаза, разве он не сошёл бы с ума при виде собственной души? И разве он не принёс бы это безумие с рёвом обратно в поверхностный мир мужчин и женщин, деревень и гаваней, городов и цивилизаций? Не раскрыл бы он то, что должно оставаться забытым, погребённым, подавленным, запертым в тех ночных пещерах раз-творения [uncreation], если мы хотим избежать полной катастрофы — полного разрушения всего [the unmaking of all]?
Возможно. Если бы у него были глаза."
— Matt Cardin
"If It Had eyes"
из сборника "To Rouse Leviathan"
Art: George Inness
#книги
Какистократия
Какистократия - это, по-гречески, буквально “власть худших”. Kakistos (κάκιστος; худший) и kratos (κράτος; власть). Как выразился в письме своему другу американский поэт Джеймс Рассел Лоуэлл:
"Что вызывает у меня сомнения и тревогу, так это деградация морального тонуса. Является ли это результатом демократии или нет? Является ли наше "правительство народа из народа для народа" или, скорее, какистократия, для выгоды жуликов за счёт дураков?"
Клептократия, или ворократия, уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Ещё двести лет назад Карамзин на вопрос эмигрантов о том, что происходит на родине, ответил односложно и лаконично “Воруют”. Так и нам сегодня дворцы, яхты, гольф-клубы и прочее стяжательство мирских благ власть придержащими, вопреки всем религиозным заветам, не кажется чем-то экстраординарным.
Однако, стоит разделять жадность и некомпетентность. Рекомендация населению лечить инфекцию приемом отбеливателя внутрь, или уверенная констатация отрицательного роста экономики — это звоночек. Это колокола которые звонят по нам. Когда сладкая песнь обещаний руководящих массами популистов начинает больше напоминать по содержанию абстрактный хип-хоп, то граница между фаталистическим сарказмом и выученной беспомощностью в мироощущении населения неуловимо смазывается.
Из указов изданных Петром I, самый полюбившийся публике, якобы изданный в 1708 году (возможно, что и выдумка), звучит следующим образом:
„Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство.“
Любопытно здесь то, что мало кто задумывается, что кроется за этими словами. В криминальной среде, в мафиозных кругах, у якудзы, и, как это ни парадоксально, научно-исследовательских институтах, встречается, на первый взгляд, парадоксальная ситуация, когда верхушка условной “власти”, изобилует откровенно некомпетентными людьми. Градиент — от пресловутой придурковатости до вопиющего убожества.
Этот кажущийся парадокс можно объяснить сквозь призму изучения коммуникации в криминальных пластах общества. В отличие от обычной (ordinary) жизни, где совместные начинания и предприятия индивидуумов в большинстве случаев выигрывают от прямой и прозрачной коммуникации, а доверие достигается с помощью уже сложившихся процедур, институций и посредников, в криминальной среде это большая проблема. Если вы, условно говоря, жулик, то как вы можете доверять другому жулику? Институт репутации здесь работает совсем иначе, коммуникация далеко не прозрачна, обман повсеместен, а шкурные интересы редко совпадают.
Политики несущие дичь в медиапространстве, топ-менеджеры с треском проваливающие реформы и все порученные им проекты, бездарные управленцы, бестолковые министры. Все они в данном случае аналогичны туповатому подручному мафиози средней руки, который всем своим видом демонстрирует начальству свою бестолковость и, замечательное украинское слово, неспроможність. С какой целью? Это то, что называется trust-inducing incompetence. Нужно не только не смущать начальство своим разумением, но не вызывать подозрений в том, что ты можешь быть претендентом, конкурентом или вражеским агентом. "Я ничего без тебя не могу, хозяин, я ни на что, кроме своей скромной функции, не пригоден, я убог, ничтожен, и не представляю из себя угрозы."
Награждение непричастных и наказание невиновных. Макиавелли писал, что те, кто считает заслуженной полученную награду, не чувствуют себя обязанными тем, кто их наградил. А ордена заслуженного кавалера n-ной степени за отсутствие каких-либо заслуг, за ничего — это конь Калигулы ставший сенатором. Только в отличие от коня, двуногое животное будет ещё больше предано своему хозяину.
Драматизм ситуации заключается в наличии у какистократов рычагов управления экономикой, военной машиной и силовых методов контроля общества. А свита разномастных убожеств и приспособленцев служит надёжным буфером от проникновения в эту среду любых драйверов изменений, способных поколебать или нарушить сложившийся порядок.
Какистократия - это, по-гречески, буквально “власть худших”. Kakistos (κάκιστος; худший) и kratos (κράτος; власть). Как выразился в письме своему другу американский поэт Джеймс Рассел Лоуэлл:
"Что вызывает у меня сомнения и тревогу, так это деградация морального тонуса. Является ли это результатом демократии или нет? Является ли наше "правительство народа из народа для народа" или, скорее, какистократия, для выгоды жуликов за счёт дураков?"
Клептократия, или ворократия, уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Ещё двести лет назад Карамзин на вопрос эмигрантов о том, что происходит на родине, ответил односложно и лаконично “Воруют”. Так и нам сегодня дворцы, яхты, гольф-клубы и прочее стяжательство мирских благ власть придержащими, вопреки всем религиозным заветам, не кажется чем-то экстраординарным.
Однако, стоит разделять жадность и некомпетентность. Рекомендация населению лечить инфекцию приемом отбеливателя внутрь, или уверенная констатация отрицательного роста экономики — это звоночек. Это колокола которые звонят по нам. Когда сладкая песнь обещаний руководящих массами популистов начинает больше напоминать по содержанию абстрактный хип-хоп, то граница между фаталистическим сарказмом и выученной беспомощностью в мироощущении населения неуловимо смазывается.
Из указов изданных Петром I, самый полюбившийся публике, якобы изданный в 1708 году (возможно, что и выдумка), звучит следующим образом:
„Подчинённый перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство.“
Любопытно здесь то, что мало кто задумывается, что кроется за этими словами. В криминальной среде, в мафиозных кругах, у якудзы, и, как это ни парадоксально, научно-исследовательских институтах, встречается, на первый взгляд, парадоксальная ситуация, когда верхушка условной “власти”, изобилует откровенно некомпетентными людьми. Градиент — от пресловутой придурковатости до вопиющего убожества.
Этот кажущийся парадокс можно объяснить сквозь призму изучения коммуникации в криминальных пластах общества. В отличие от обычной (ordinary) жизни, где совместные начинания и предприятия индивидуумов в большинстве случаев выигрывают от прямой и прозрачной коммуникации, а доверие достигается с помощью уже сложившихся процедур, институций и посредников, в криминальной среде это большая проблема. Если вы, условно говоря, жулик, то как вы можете доверять другому жулику? Институт репутации здесь работает совсем иначе, коммуникация далеко не прозрачна, обман повсеместен, а шкурные интересы редко совпадают.
Политики несущие дичь в медиапространстве, топ-менеджеры с треском проваливающие реформы и все порученные им проекты, бездарные управленцы, бестолковые министры. Все они в данном случае аналогичны туповатому подручному мафиози средней руки, который всем своим видом демонстрирует начальству свою бестолковость и, замечательное украинское слово, неспроможність. С какой целью? Это то, что называется trust-inducing incompetence. Нужно не только не смущать начальство своим разумением, но не вызывать подозрений в том, что ты можешь быть претендентом, конкурентом или вражеским агентом. "Я ничего без тебя не могу, хозяин, я ни на что, кроме своей скромной функции, не пригоден, я убог, ничтожен, и не представляю из себя угрозы."
Награждение непричастных и наказание невиновных. Макиавелли писал, что те, кто считает заслуженной полученную награду, не чувствуют себя обязанными тем, кто их наградил. А ордена заслуженного кавалера n-ной степени за отсутствие каких-либо заслуг, за ничего — это конь Калигулы ставший сенатором. Только в отличие от коня, двуногое животное будет ещё больше предано своему хозяину.
Драматизм ситуации заключается в наличии у какистократов рычагов управления экономикой, военной машиной и силовых методов контроля общества. А свита разномастных убожеств и приспособленцев служит надёжным буфером от проникновения в эту среду любых драйверов изменений, способных поколебать или нарушить сложившийся порядок.
...а как народ?
"...ты всему народу в душу
Наплевал в моём лице!
Царь
Зря ты, Федя, для меня
Мой народ – моя родня.
Я без мыслей об народе
Не могу прожить и дня!..
Утром мажу бутерброд –
Сразу мысль: а как народ?
И икра не лезет в горло,
И компот не льётся в рот!
Ночью встану у окна
И стою всю ночь без сна..."
— Леонид Филатов
"Про Федота-стрельца, удалого молодца"
#книги
"...ты всему народу в душу
Наплевал в моём лице!
Царь
Зря ты, Федя, для меня
Мой народ – моя родня.
Я без мыслей об народе
Не могу прожить и дня!..
Утром мажу бутерброд –
Сразу мысль: а как народ?
И икра не лезет в горло,
И компот не льётся в рот!
Ночью встану у окна
И стою всю ночь без сна..."
— Леонид Филатов
"Про Федота-стрельца, удалого молодца"
#книги
The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble - The MacGuffin & Reprise
YouTube
The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble - The MacGuffin & Reprise (Live in Berlin 2025)
Live excerpt from the reunion show at Lido, Berlin (August 2025), released to mark and celebrate the upcoming live album.
'Live in Berlin' on vinyl (available at shows) or in digital format: https://tkde.bandcamp.com/album/live-in-berlin-reunion-show
Newsletter…
'Live in Berlin' on vinyl (available at shows) or in digital format: https://tkde.bandcamp.com/album/live-in-berlin-reunion-show
Newsletter…
"Судьба животных"
И всё сущее — это пылающее страдание.
(надпись на обороте картины)
Франц Марк создал эту картину в период до мая 1913 года и первоначально назвал её «Деревья показывают свои кольца, животные — свои жилы». Однако, следуя совету своего друга и художника Пауля Клее, он изменил название на «Судьба животных». После смерти Марка картина была представлена на мемориальной выставке в галерее «Штурм» в Берлине. Впоследствии в хранилище галереи произошёл пожар, в результате которого часть картины была повреждена. Пауль Клее занимался реставрацией картины: он восстановил линейную структуру произведения, но не пытался воссоздать цветовую гамму Марка. В отреставрированной части справа мрачные коричневатые тона лишены той жизненной силы и яркости, которые были присущи оригинальной цветовой палитре Марка. После реставрации картина была приобретена для Музея Морицбурга в Галле. В 1936 году она была конфискована нацистской партией, которая квалифицировала современное искусство как «дегенеративное искусство». Картина вновь появилась в 1939 году, когда была продана с аукциона вместе с другими конфискованными произведениями и приобретена Базельским художественным музеем, где она хранится и по сей день.
[...]
“На первый взгляд картина выглядит как произведение раннего европейского абстрактного искусства. Цветные линии стремительно расходятся во всех направлениях. Это полотно, по сути, представляет собой квинтэссенцию всех авангардных художественных течений, зародившихся в то время по всей Европе. В картине Марка можно увидеть отголоски лирических абстракций Василия Кандинского, вдохновленных музыкой. Здесь прослеживается абстракция с чёткими контурами Роберта и Софи Делоне, а также, так сказать, холодность кубофутуризма. Видно влияние русского конструктивизма и прото-супрематизма, а также итальянского футуризма. В картине Марка присутствует всё — все «измы» европейской живописи начала XX века.
Однако при более внимательном рассмотрении картина оказывается не полностью абстрактной. Как только ваш взгляд привыкает к картине, вы начинаете различать животных. Отсюда и название картины. На ней видны мазки чистого цвета и формы, пересекающиеся в разных направлениях, но вся эта живописная деятельность не происходит в вакууме. Она происходит где-то и, что ещё важнее, с чем-то. Можно сказать, что она происходит с животными. И то, что происходит с этими животными, не сулит ничего хорошего.
Мы знаем, что судьба животных на этой картине Франца Марка не очень благоприятна, поскольку мазки цвета передают несомненное ощущение насилия. Животные (особенно голубоватый олень в нижней центральной части картины) находятся в состоянии сильного страдания. Голубой олень стоит, слегка приподняв левую переднюю ногу над землёй, а голову и шею откинув назад почти до предела. Кажется, что животное кричит. Создаётся впечатление, будто оленя пронзает один из жёлто-оранжевых цветовых лучей, “простреливающих” картину по центру.
Неужели оленя приносят в жертву? Но кто приносит его в жертву и с какой целью?”
— Morgan Meis
"The Fate of the Animals: On Horses, the Apocalypse, and Painting as Prophecy"
#culture
И всё сущее — это пылающее страдание.
(надпись на обороте картины)
Франц Марк создал эту картину в период до мая 1913 года и первоначально назвал её «Деревья показывают свои кольца, животные — свои жилы». Однако, следуя совету своего друга и художника Пауля Клее, он изменил название на «Судьба животных». После смерти Марка картина была представлена на мемориальной выставке в галерее «Штурм» в Берлине. Впоследствии в хранилище галереи произошёл пожар, в результате которого часть картины была повреждена. Пауль Клее занимался реставрацией картины: он восстановил линейную структуру произведения, но не пытался воссоздать цветовую гамму Марка. В отреставрированной части справа мрачные коричневатые тона лишены той жизненной силы и яркости, которые были присущи оригинальной цветовой палитре Марка. После реставрации картина была приобретена для Музея Морицбурга в Галле. В 1936 году она была конфискована нацистской партией, которая квалифицировала современное искусство как «дегенеративное искусство». Картина вновь появилась в 1939 году, когда была продана с аукциона вместе с другими конфискованными произведениями и приобретена Базельским художественным музеем, где она хранится и по сей день.
[...]
“На первый взгляд картина выглядит как произведение раннего европейского абстрактного искусства. Цветные линии стремительно расходятся во всех направлениях. Это полотно, по сути, представляет собой квинтэссенцию всех авангардных художественных течений, зародившихся в то время по всей Европе. В картине Марка можно увидеть отголоски лирических абстракций Василия Кандинского, вдохновленных музыкой. Здесь прослеживается абстракция с чёткими контурами Роберта и Софи Делоне, а также, так сказать, холодность кубофутуризма. Видно влияние русского конструктивизма и прото-супрематизма, а также итальянского футуризма. В картине Марка присутствует всё — все «измы» европейской живописи начала XX века.
Однако при более внимательном рассмотрении картина оказывается не полностью абстрактной. Как только ваш взгляд привыкает к картине, вы начинаете различать животных. Отсюда и название картины. На ней видны мазки чистого цвета и формы, пересекающиеся в разных направлениях, но вся эта живописная деятельность не происходит в вакууме. Она происходит где-то и, что ещё важнее, с чем-то. Можно сказать, что она происходит с животными. И то, что происходит с этими животными, не сулит ничего хорошего.
Мы знаем, что судьба животных на этой картине Франца Марка не очень благоприятна, поскольку мазки цвета передают несомненное ощущение насилия. Животные (особенно голубоватый олень в нижней центральной части картины) находятся в состоянии сильного страдания. Голубой олень стоит, слегка приподняв левую переднюю ногу над землёй, а голову и шею откинув назад почти до предела. Кажется, что животное кричит. Создаётся впечатление, будто оленя пронзает один из жёлто-оранжевых цветовых лучей, “простреливающих” картину по центру.
Неужели оленя приносят в жертву? Но кто приносит его в жертву и с какой целью?”
— Morgan Meis
"The Fate of the Animals: On Horses, the Apocalypse, and Painting as Prophecy"
#culture
Теодицея кровавого календаря
На пуповине
оптоволокна
фпв дрон
пробирается
сквозь пелену РЭБ.
Убивать людей
беззащитных
обойдя ухищрений
технических
череду
стало значительно
проще —
всё тише
и дальше
прокрадывается
смерть.
Мы выносим
им НПЗ,
танкеры,
логистические
узлы,
убиваем убийц.
Они убивают
наших
гражданских,
нон-комбатантов,
прохожих,
спасателей,
стариков,
женщин,
детей,
жестоко,
системно,
целенаправленно,
как
истово
верующий
во Всевышнего
религиозный
фанатик и
террорист.
Всем,
кто
верует,
молится,
крестится,
читает мантры,
ходит в церковь,
мечеть, ашрам,
синагогу, или
ещё какой
храм,
время для
новой
теодицеи —
убедительных
утешающих
страдание
осознания
горечи
бытия
слов,
как же
такое,
зачем
и почему
допускает
и позволяет
Тот-который-Любовь.
Приливами
и отливами
в ритме
циклов
науке
ещё
неизвестных
светил
или
небесных
тел
волнами
омывает
земную
твердь
человеческая
кровь.
Art: Cycles of Violence | phlegm_art
#авторское
На пуповине
оптоволокна
фпв дрон
пробирается
сквозь пелену РЭБ.
Убивать людей
беззащитных
обойдя ухищрений
технических
череду
стало значительно
проще —
всё тише
и дальше
прокрадывается
смерть.
Мы выносим
им НПЗ,
танкеры,
логистические
узлы,
убиваем убийц.
Они убивают
наших
гражданских,
нон-комбатантов,
прохожих,
спасателей,
стариков,
женщин,
детей,
жестоко,
системно,
целенаправленно,
как
истово
верующий
во Всевышнего
религиозный
фанатик и
террорист.
Всем,
кто
верует,
молится,
крестится,
читает мантры,
ходит в церковь,
мечеть, ашрам,
синагогу, или
ещё какой
храм,
время для
новой
теодицеи —
убедительных
утешающих
страдание
осознания
горечи
бытия
слов,
как же
такое,
зачем
и почему
допускает
и позволяет
Тот-который-Любовь.
Приливами
и отливами
в ритме
циклов
науке
ещё
неизвестных
светил
или
небесных
тел
волнами
омывает
земную
твердь
человеческая
кровь.
Art: Cycles of Violence | phlegm_art
#авторское
VNV Nation - Savior
As the stars appear, I know I'll find you staring at the sky
Pointlessly reaching for some light
You hope to guide your sorry way
Your body bleeding
Your body burned, your body scarred
Around the cinder of your heart
A god of love, a god of care
A god of hope, a god of words
A god as lost as you and blind
To fill your hollow soul again
You seek a god to stand above you
Wrapping healing arms around you
You'll find another god of pain
A god of suffering and tears
Give yourself unto your god
Sacrifice yourself again
Burn your thoughts, erase your will
To gods of suffering and tears
Tie hallowed bonds around your hands
Kneel before this seat of shame
To gods as lost, gods as blind
Gods of suffering and pain
To gods as lost, gods as blind
Gods of suffering and pain
As the stars appear, I know I'll find you staring at the sky
Pointlessly reaching for some light
You hope to guide your sorry way
Your body bleeding
Your body burned, your body scarred
Around the cinder of your heart
A god of love, a god of care
A god of hope, a god of words
A god as lost as you and blind
To fill your hollow soul again
You seek a god to stand above you
Wrapping healing arms around you
You'll find another god of pain
A god of suffering and tears
Give yourself unto your god
Sacrifice yourself again
Burn your thoughts, erase your will
To gods of suffering and tears
Tie hallowed bonds around your hands
Kneel before this seat of shame
To gods as lost, gods as blind
Gods of suffering and pain
To gods as lost, gods as blind
Gods of suffering and pain
YouTube
Saviour (Vox)
Provided to YouTube by Kontor New Media GmbH
Saviour (Vox) · VNV Nation
Standing / Burning Empires
℗ Anachron Sounds
Released on: 2000-04-03
Artist: VNV Nation
Composer, Remixer, Arranger, Lyricist: Ronan Harris
Music Publisher: Budde Musikverlag GmbH…
Saviour (Vox) · VNV Nation
Standing / Burning Empires
℗ Anachron Sounds
Released on: 2000-04-03
Artist: VNV Nation
Composer, Remixer, Arranger, Lyricist: Ronan Harris
Music Publisher: Budde Musikverlag GmbH…
Дурацкое
Выпустили по Киеву
оборванцы сорокет
сраных ракет.
Не то чтобы это
хоть что-либо изменило,
вообще нет.
Бессмысленно и беспощадно,
как и большинство
из того, что они
всю историю делают.
Впрочем, думающих
головой
на той территории
меньшинство.
Обиделись, должно быть,
за горящий Вайлдберриз,
за ссаньё в бензобак,
не будучи
в состоянии
проследить каузальность
до изначальных причин —
что в зеркале у них
раб, совок, и мудак.
И будет длиться война,
гибнуть люди,
гореть города.
Размашистой поступью
будут ходить по Земле
Голод, Нужда, и Беда.
Вместо синего чистого неба
будет пожарищ дым, душный смог,
вместо свободы — лагерь,
вместо парка — острог.
Не будет никому счастья,
будет завет и закон.
Никто в стороне не останется,
не спетляет, что он:а не при чём.
Как давно и наглядно понятно,
не по образию и подобию
и не венец творения,
так, эволюции древа ветка,
частичный брак.
Человек — это всего лишь
недальновидное
суетящееся животное.
Несчастный вечный дурак.
Art: Monkey Detonator | Banksy
#авторское
Выпустили по Киеву
оборванцы сорокет
сраных ракет.
Не то чтобы это
хоть что-либо изменило,
вообще нет.
Бессмысленно и беспощадно,
как и большинство
из того, что они
всю историю делают.
Впрочем, думающих
головой
на той территории
меньшинство.
Обиделись, должно быть,
за горящий Вайлдберриз,
за ссаньё в бензобак,
не будучи
в состоянии
проследить каузальность
до изначальных причин —
что в зеркале у них
раб, совок, и мудак.
И будет длиться война,
гибнуть люди,
гореть города.
Размашистой поступью
будут ходить по Земле
Голод, Нужда, и Беда.
Вместо синего чистого неба
будет пожарищ дым, душный смог,
вместо свободы — лагерь,
вместо парка — острог.
Не будет никому счастья,
будет завет и закон.
Никто в стороне не останется,
не спетляет, что он:а не при чём.
Как давно и наглядно понятно,
не по образию и подобию
и не венец творения,
так, эволюции древа ветка,
частичный брак.
Человек — это всего лишь
недальновидное
суетящееся животное.
Несчастный вечный дурак.
Art: Monkey Detonator | Banksy
#авторское
The Knife - Pass This On
I'm in love with your brother
What's his name?
I thought I'd come by
To see him again
And when you two danced
Oh, what a dance
And when you two laughed
Oh, what a laugh
Has he mentioned my age love?
Or is he more into young girls with dyed-black hair?
I'm in love with your brother
I thought I'd come by
I'm in love with your brother
Yes I am
But maybe I shouldn't ask for his name
And you danced
Oh, what a dance
And you laughed
Oh, what a laugh
Does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
And if I asked him once what would he say?
Is he willing?
Can he play?
I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you’ll pass this on, won’t you?
And I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
(If I asked him once, what would he say?)
And you'll pass this on, won't you?
(Is he willing? Can he play?)
Does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
And if I asked him once what would he say?
Is he willing?
Can he play?
I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you’ll pass this on, won’t you?
And I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
I'm in love with your brother
What's his name?
I thought I'd come by
To see him again
And when you two danced
Oh, what a dance
And when you two laughed
Oh, what a laugh
Has he mentioned my age love?
Or is he more into young girls with dyed-black hair?
I'm in love with your brother
I thought I'd come by
I'm in love with your brother
Yes I am
But maybe I shouldn't ask for his name
And you danced
Oh, what a dance
And you laughed
Oh, what a laugh
Does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
And if I asked him once what would he say?
Is he willing?
Can he play?
I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you’ll pass this on, won’t you?
And I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
(If I asked him once, what would he say?)
And you'll pass this on, won't you?
(Is he willing? Can he play?)
Does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
And if I asked him once what would he say?
Is he willing?
Can he play?
I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you’ll pass this on, won’t you?
And I wasn’t really looking for some more than
Some company on the dance floor
And does he know what I do?
And you'll pass this on, won't you?
YouTube
The Knife - Pass This On
Official video for 'Pass This On' by The Knife, taken from the album 'Deep Cuts.
Video directed by Johan Renck.
More info at: http://theknife.net
Video directed by Johan Renck.
More info at: http://theknife.net
Закон Паркинсона (1)
"Работа заполняет время, отпущенное на неё. Это всем известно, что явствует из пословицы: «Чем больше времени, тем больше дел». Так, ничем не занятая старая дама может целый день писать и отправлять письмо племяннице в Богнор-Риджис. Час она проищет открытку, час проищет очки, полчаса адрес, час с четвертью будет писать и двадцать минут — решать, нужен ли зонтик, чтобы опустить письмо на соседней улице. То, что человек занятой проделает за три минуты, измотает другого вконец сомнениями, тревогами и самим трудом.
Поскольку работа (писанина в особенности) так растягивается во времени, ясно, что объём её никак (или почти никак) не связан с числом выполняющих её людей. Когда делать нечего, совсем не обязательно лениться. Когда делать нечего, не обязательно сидеть сложа руки. Дело тем важнее и сложнее, чем больше времени на него отпущено. Все это знают, но мало изучены последствия этого правила, особенно в области административной. Политики и налогоплательщики почти никогда не сомневаются в том, что чиновничьи штаты так растут, потому что дел всё больше. Циники, оспаривая этот взгляд, предположили, что многим чиновникам делать просто нечего или что они могут работать всё меньше. Но ни вера, ни безверие не приблизились к истине. Истина же в том, что количество служащих и объем работы совершенно не связаны между собой. Число служащих возрастает по закону Паркинсона, и прирост не изменится от того, уменьшилось ли, увеличилось или вообще исчезло количество дел. Закон Паркинсона важен тем, что он основывается на анализе факторов, определяющих вышеуказанный прирост.
Ценность этого недавно открытого закона зиждется в основном на статистических данных, которые мы вскоре приведём. Однако обычному читателю любопытней узнать, какие факторы обусловливают ту тенденцию, которую выразил наш закон. Опустив технические подробности (которых немало), мы можем выделить две основные движущие силы. Для нынешних наших надобностей облечём их в форму двух почти аксиоматических положений:
I. Чиновник множит подчинённых, но не соперников.
II. Чиновники работают друг для друга.
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
(продолжение)
#global
"Работа заполняет время, отпущенное на неё. Это всем известно, что явствует из пословицы: «Чем больше времени, тем больше дел». Так, ничем не занятая старая дама может целый день писать и отправлять письмо племяннице в Богнор-Риджис. Час она проищет открытку, час проищет очки, полчаса адрес, час с четвертью будет писать и двадцать минут — решать, нужен ли зонтик, чтобы опустить письмо на соседней улице. То, что человек занятой проделает за три минуты, измотает другого вконец сомнениями, тревогами и самим трудом.
Поскольку работа (писанина в особенности) так растягивается во времени, ясно, что объём её никак (или почти никак) не связан с числом выполняющих её людей. Когда делать нечего, совсем не обязательно лениться. Когда делать нечего, не обязательно сидеть сложа руки. Дело тем важнее и сложнее, чем больше времени на него отпущено. Все это знают, но мало изучены последствия этого правила, особенно в области административной. Политики и налогоплательщики почти никогда не сомневаются в том, что чиновничьи штаты так растут, потому что дел всё больше. Циники, оспаривая этот взгляд, предположили, что многим чиновникам делать просто нечего или что они могут работать всё меньше. Но ни вера, ни безверие не приблизились к истине. Истина же в том, что количество служащих и объем работы совершенно не связаны между собой. Число служащих возрастает по закону Паркинсона, и прирост не изменится от того, уменьшилось ли, увеличилось или вообще исчезло количество дел. Закон Паркинсона важен тем, что он основывается на анализе факторов, определяющих вышеуказанный прирост.
Ценность этого недавно открытого закона зиждется в основном на статистических данных, которые мы вскоре приведём. Однако обычному читателю любопытней узнать, какие факторы обусловливают ту тенденцию, которую выразил наш закон. Опустив технические подробности (которых немало), мы можем выделить две основные движущие силы. Для нынешних наших надобностей облечём их в форму двух почти аксиоматических положений:
I. Чиновник множит подчинённых, но не соперников.
II. Чиновники работают друг для друга.
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
(продолжение)
#global
Закон Паркинсона (2)
(начало)
Чтобы постичь фактор I, вообразим, что некий чиновник А жалуется на перегрузку. В данном случае неважно, кажется это ему или так оно и есть; заметим, однако, что ощущения А (истинные или мнимые) могут порождаться и упадком сил, неизбежным в среднем возрасте. Выхода у него три.
1) Он может уйти;
2) он может попросить себе в помощь чиновника В;
3) он может попросить двух подчинённых, С и D.
В истории государственной службы, пожалуй, не найдётся ни одного случая, когда А выбрал бы что-либо, кроме третьего варианта. В случае увольнения он лишился бы права на пенсию. Назначив B на должность, равнозначную его собственной в иерархии, он лишь привлёк бы себе соперника за право на продвижение на вакансию W, когда тот (наконец-то) уйдет на пенсию. Поэтому А предпочёл бы, чтобы под его руководством находились младшие по должности сотрудники — С и D. Они укрепят его авторитет; а, разделив работу на две категории — между С и D, — он сможет гордиться тем, что является единственным человеком, который разбирается в обеих.
На данном этапе крайне важно осознать, что С и D, так сказать, неразделимы. Назначить одного только С было бы невозможно. Почему? Потому что С, действуя в одиночку, разделил бы работу с А и тем самым занял бы почти равный статус, в котором изначально было отказано B; этот статус становится ещё более заметным, если С является единственным возможным преемником А. Таким образом, подчинённых должно быть двое или более, причём каждого из них удерживает в повиновении страх перед продвижением другого. Когда C, в свою очередь, начнёт жаловаться на перегрузку работой (а он, несомненно, это сделает), A, с согласия C, предложит назначить двух помощников для оказания поддержки C. Однако он сможет предотвратить внутренние трения лишь тогда, если предложит назначить ещё двух помощников для оказания поддержки D, положение которого практически такое же. С приёмом на работу E, F, G и H повышение A теперь практически гарантировано.
Закон умножения объёма работы
Теперь семь чиновников выполняют ту работу, которую раньше выполнял один. Именно здесь вступает в действие фактор II. Дело в том, что эти семь создают друг для друга столько работы, что все они полностью заняты, а А фактически трудится усерднее, чем когда-либо. Поступающий документ вполне может поочередно попадать на стол каждому из них. Чиновник Е решает, что он относится к сфере компетенции F, который передаёт проект ответа на рассмотрение С, тот вносит в него существенные поправки, прежде чем проконсультироваться с D, который поручает G заняться этим вопросом. Но в этот момент G уходит в отпуск, передавая дело Х, который составляет протокол, который подписывает D и возвращает С, тот соответствующим образом пересматривает свой проект и представляет новую версию А.
Что делает А? У него есть все основания подписать документ, не прочитав его, ведь у него на уме много других дел. Зная теперь, что в следующем году он сменит W на этом посту, ему предстоит решить, кто из них — С или D — должен занять его должность. Ему пришлось согласиться на уход G в отпуск, хотя тот ещё не имел на это строгого права. Его беспокоит вопрос, не следовало ли вместо него уйти в отпуск Х по состоянию здоровья. В последнее время он выглядит бледным — отчасти, но не только из-за семейных проблем. Кроме того, остаётся вопрос о специальной надбавке к зарплате F на период проведения конференции, а также о заявлении Е о переводе в Министерство пенсий. А слышал, что D влюблён в замужнюю машинистку и что G и F больше не разговаривают друг с другом — никто, похоже, не знает, почему. Поэтому у А может возникнуть соблазн подписать проект С и покончить с этим.
Однако А — человек добросовестный. Несмотря на то что он завален проблемами, которые создают себе и ему его коллеги — проблемы, возникающие уже в силу самого факта существования этих чиновников, — он не из тех, кто уклоняется от выполнения своих обязанностей. Он внимательно прочитывает черновик, удаляет излишне вычурные абзацы, добавленные C и H, и возвращает документ к тому виду, который изначально предпочитал способный (хотя и склонный к спорам) F. Он исправляет грамматические ошибки в тексте — ни один из этих молодых людей не умеет писать грамматически правильно — и, наконец, составляет тот же ответ, который он написал бы, если бы чиновники от C до H никогда не родились. Гораздо большему количеству людей потребовалось гораздо больше времени, чтобы достичь того же результата. Никто не бездельничал. Все сделали всё, что могли. И уже поздно вечером А наконец покидает свой кабинет и отправляется в обратный путь в Илинг. Последние огни в офисе гаснут в сгущающихся сумерках, знаменующих конец очередного дня административного труда. Будучи одним из последних, кто уходит, А размышляет, сгорбившись и с ироничной улыбкой, что поздние часы, как и седые волосы, входят в число наказаний за успех.
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
(продолжение)
#global
(начало)
Чтобы постичь фактор I, вообразим, что некий чиновник А жалуется на перегрузку. В данном случае неважно, кажется это ему или так оно и есть; заметим, однако, что ощущения А (истинные или мнимые) могут порождаться и упадком сил, неизбежным в среднем возрасте. Выхода у него три.
1) Он может уйти;
2) он может попросить себе в помощь чиновника В;
3) он может попросить двух подчинённых, С и D.
В истории государственной службы, пожалуй, не найдётся ни одного случая, когда А выбрал бы что-либо, кроме третьего варианта. В случае увольнения он лишился бы права на пенсию. Назначив B на должность, равнозначную его собственной в иерархии, он лишь привлёк бы себе соперника за право на продвижение на вакансию W, когда тот (наконец-то) уйдет на пенсию. Поэтому А предпочёл бы, чтобы под его руководством находились младшие по должности сотрудники — С и D. Они укрепят его авторитет; а, разделив работу на две категории — между С и D, — он сможет гордиться тем, что является единственным человеком, который разбирается в обеих.
На данном этапе крайне важно осознать, что С и D, так сказать, неразделимы. Назначить одного только С было бы невозможно. Почему? Потому что С, действуя в одиночку, разделил бы работу с А и тем самым занял бы почти равный статус, в котором изначально было отказано B; этот статус становится ещё более заметным, если С является единственным возможным преемником А. Таким образом, подчинённых должно быть двое или более, причём каждого из них удерживает в повиновении страх перед продвижением другого. Когда C, в свою очередь, начнёт жаловаться на перегрузку работой (а он, несомненно, это сделает), A, с согласия C, предложит назначить двух помощников для оказания поддержки C. Однако он сможет предотвратить внутренние трения лишь тогда, если предложит назначить ещё двух помощников для оказания поддержки D, положение которого практически такое же. С приёмом на работу E, F, G и H повышение A теперь практически гарантировано.
Закон умножения объёма работы
Теперь семь чиновников выполняют ту работу, которую раньше выполнял один. Именно здесь вступает в действие фактор II. Дело в том, что эти семь создают друг для друга столько работы, что все они полностью заняты, а А фактически трудится усерднее, чем когда-либо. Поступающий документ вполне может поочередно попадать на стол каждому из них. Чиновник Е решает, что он относится к сфере компетенции F, который передаёт проект ответа на рассмотрение С, тот вносит в него существенные поправки, прежде чем проконсультироваться с D, который поручает G заняться этим вопросом. Но в этот момент G уходит в отпуск, передавая дело Х, который составляет протокол, который подписывает D и возвращает С, тот соответствующим образом пересматривает свой проект и представляет новую версию А.
Что делает А? У него есть все основания подписать документ, не прочитав его, ведь у него на уме много других дел. Зная теперь, что в следующем году он сменит W на этом посту, ему предстоит решить, кто из них — С или D — должен занять его должность. Ему пришлось согласиться на уход G в отпуск, хотя тот ещё не имел на это строгого права. Его беспокоит вопрос, не следовало ли вместо него уйти в отпуск Х по состоянию здоровья. В последнее время он выглядит бледным — отчасти, но не только из-за семейных проблем. Кроме того, остаётся вопрос о специальной надбавке к зарплате F на период проведения конференции, а также о заявлении Е о переводе в Министерство пенсий. А слышал, что D влюблён в замужнюю машинистку и что G и F больше не разговаривают друг с другом — никто, похоже, не знает, почему. Поэтому у А может возникнуть соблазн подписать проект С и покончить с этим.
Однако А — человек добросовестный. Несмотря на то что он завален проблемами, которые создают себе и ему его коллеги — проблемы, возникающие уже в силу самого факта существования этих чиновников, — он не из тех, кто уклоняется от выполнения своих обязанностей. Он внимательно прочитывает черновик, удаляет излишне вычурные абзацы, добавленные C и H, и возвращает документ к тому виду, который изначально предпочитал способный (хотя и склонный к спорам) F. Он исправляет грамматические ошибки в тексте — ни один из этих молодых людей не умеет писать грамматически правильно — и, наконец, составляет тот же ответ, который он написал бы, если бы чиновники от C до H никогда не родились. Гораздо большему количеству людей потребовалось гораздо больше времени, чтобы достичь того же результата. Никто не бездельничал. Все сделали всё, что могли. И уже поздно вечером А наконец покидает свой кабинет и отправляется в обратный путь в Илинг. Последние огни в офисе гаснут в сгущающихся сумерках, знаменующих конец очередного дня административного труда. Будучи одним из последних, кто уходит, А размышляет, сгорбившись и с ироничной улыбкой, что поздние часы, как и седые волосы, входят в число наказаний за успех.
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
(продолжение)
#global
Закон Паркинсона (3)
(предыдущее)
Научные доказательства
Из данного описания действующих факторов студент-политолог поймёт, что число администраторов в той или иной степени неизбежно будет расти. Однако пока ещё ничего не было сказано о периоде времени, который, вероятно, пройдет между датой назначения А и датой, с которой можно будет рассчитывать стаж работы Х, дающий право на пенсию. Был собран обширный массив статистических данных, и именно на основе их изучения был сформулирован закон Паркинсона. Объём статьи не позволяет провести подробный анализ, однако исследование началось с бюджета британского флота. Этот объект был выбран потому, что обязанности Адмиралтейства легче поддаются количественной оценке, чем, например, обязанности Министерства торговли.
Приведенная ниже таблица составлена на основе статистических данных Адмиралтейства за 1914 и 1928 годы. Критика, высказывавшаяся в то время, сводилась к сравнению резкого сокращения численности личного состава, готового к боевым действиям, с резким увеличением численности личного состава, задействованного исключительно в административной работе, что, как утверждалось, привело к созданию «великолепного флота на суше». Однако данное сравнение не имеет отношения к рассматриваемому вопросу. Следует отметить, что число чиновников Адмиралтейства, составлявшее 2 000 человек в 1914 году, к 1928 году выросло до 3 569 человек; при этом этот рост не был связан с каким-либо возможным увеличением объёма их работы. Фактически за этот период численность военно-морского флота сократилась на треть по личному составу и на две трети по количеству кораблей. Более того, начиная с 1922 года, даже не ожидалось увеличения его численности, поскольку общее количество кораблей (в отличие от общего числа чиновников) было ограничено Вашингтонским морским соглашением того же года. Тем не менее в этих условиях за четырнадцатилетний период число должностных лиц Адмиралтейства увеличилось на 78,45 процента, что соответствует среднегодовому приросту в 5,6 процента от исходного показателя. На самом деле, как мы увидим, темпы роста не были столь равномерными. На данном этапе нам достаточно рассмотреть процентный рост за определенный период.
Можно ли объяснить этот рост общей численности государственных служащих иначе, чем исходя из предположения, что эта численность неизбежно увеличивается в соответствии с законом, определяющим её рост? В этой связи можно было бы возразить, что рассматриваемый период был временем стремительного развития военно-морской техники. Использование летательных аппаратов уже не было уделом лишь эксцентриков. Подводные лодки, если и не одобрялись, то, по крайней мере, терпелись. Инженерных офицеров начинали рассматривать почти как людей. В столь революционную эпоху можно было бы ожидать, что кладовщикам придётся составлять более сложные инвентарные описи. Неудивительно было бы увидеть в списке получающих жалованье больше чертёжников, конструкторов, техников и учёных. Однако число сотрудников верфи увеличилось лишь на 40 процентов, в то время как число служащих в Уайтхолле выросло почти на 80 процентов. На каждого нового бригадира или инженера-электрика в Портсмуте приходилось по два дополнительных клерка в Чэринг-Кросс. Исходя из этого, можно было бы сделать предварительный вывод, что темпы роста численности административного персонала, вероятно, вдвое превышают темпы роста численности технического персонала в то время, когда фактически полезные кадровые ресурсы (в данном случае — моряков) сокращаются на 31,5 процента. Однако статистически доказано, что этот последний процент не имеет значения. Число чиновников увеличилось бы с той же скоростью, даже если бы моряков вообще не было.
Было бы интересно проследить дальнейшую динамику, в результате которой численность персонала Адмиралтейства, составлявшая 8 118 человек в 1935 году, к 1954 году выросла до 33 788 человек. Однако штат Колониального ведомства представляет собой более подходящий объект для изучения в период упадка Британской империи. Соответствующие статистические данные приведены ниже. Прежде чем показать темпы роста, следует отметить, что объем полномочий этого ведомства в течение этих двадцати лет был далеко не постоянным. В период с 1935 по 1939 год площадь и численность населения колониальных территорий практически не изменились. К 1943 году их площадь значительно сократилась, поскольку некоторые территории оказались в руках противника. В 1947 году их площадь вновь увеличилась, но с тех пор неуклонно сокращается из года в год по мере того, как одна за другой колонии обретают самоуправление.
Более подробный статистический анализ кадрового состава ведомств не уместен в рамках данной статьи. Однако мы надеемся сделать предварительный вывод относительно времени, которое, вероятно, проходит между первым назначением того или иного должностного лица и последующим назначением двух или более его помощников. Что касается проблемы чистого наращивания штата, то все проведенные на сегодняшний день исследования указывают на средний рост примерно на 5¾ процента в год. Установив этот факт, теперь можно сформулировать закон Паркинсона в математическом виде следующим образом:
В любом органе государственной администрации, не находящемся в состоянии войны, рост численности персонала, как можно ожидать, будет подчиняться следующей формуле:
x = (2k 'в степени' m + P) / n
где k — количество сотрудников, стремящихся к продвижению по службе посредством назначения подчинённых; P — разница между возрастом назначения и возрастом выхода на пенсию; m — количество человеко-часов, затрачиваемых на ведение протоколов внутри ведомства; а n — количество фактически управляемых подразделений. Тогда x будет представлять собой количество новых сотрудников, требуемых ежегодно.
Математики, разумеется, поймут, что для нахождения процентного прироста им необходимо умножить x на 100 и разделить на общую численность персонала предыдущего года, а именно: 100(2k 'в степени' m + P)/yn
где y обозначает общую первоначальную численность персонала. И эта цифра неизменно окажется в диапазоне от 5,17 до 6,56 процента, независимо от каких-либо колебаний объема выполняемой работы (если таковые имеются).
Открытие этой формулы и общих принципов, на которых она основана, не несет, разумеется, никакой эмоциональной ценности. Не предпринималось никаких попыток выяснить, следует ли отделам увеличиваться в размерах. Те, кто считает, что такой рост необходим для достижения полной занятости, имеют полное право на своё мнение. Те, кто сомневается в стабильности экономики, основанной на чтении протоколов друг друга, в равной степени имеют право на своё мнение. Закон Паркинсона — это чисто научное открытие, неприменимое, за исключением теоретического плана, к современной политике. Дело ботаника не в том, чтобы искоренять сорняки. Ему достаточно того, что он может сказать нам, как быстро они растут."
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
#global
(предыдущее)
Научные доказательства
Из данного описания действующих факторов студент-политолог поймёт, что число администраторов в той или иной степени неизбежно будет расти. Однако пока ещё ничего не было сказано о периоде времени, который, вероятно, пройдет между датой назначения А и датой, с которой можно будет рассчитывать стаж работы Х, дающий право на пенсию. Был собран обширный массив статистических данных, и именно на основе их изучения был сформулирован закон Паркинсона. Объём статьи не позволяет провести подробный анализ, однако исследование началось с бюджета британского флота. Этот объект был выбран потому, что обязанности Адмиралтейства легче поддаются количественной оценке, чем, например, обязанности Министерства торговли.
Приведенная ниже таблица составлена на основе статистических данных Адмиралтейства за 1914 и 1928 годы. Критика, высказывавшаяся в то время, сводилась к сравнению резкого сокращения численности личного состава, готового к боевым действиям, с резким увеличением численности личного состава, задействованного исключительно в административной работе, что, как утверждалось, привело к созданию «великолепного флота на суше». Однако данное сравнение не имеет отношения к рассматриваемому вопросу. Следует отметить, что число чиновников Адмиралтейства, составлявшее 2 000 человек в 1914 году, к 1928 году выросло до 3 569 человек; при этом этот рост не был связан с каким-либо возможным увеличением объёма их работы. Фактически за этот период численность военно-морского флота сократилась на треть по личному составу и на две трети по количеству кораблей. Более того, начиная с 1922 года, даже не ожидалось увеличения его численности, поскольку общее количество кораблей (в отличие от общего числа чиновников) было ограничено Вашингтонским морским соглашением того же года. Тем не менее в этих условиях за четырнадцатилетний период число должностных лиц Адмиралтейства увеличилось на 78,45 процента, что соответствует среднегодовому приросту в 5,6 процента от исходного показателя. На самом деле, как мы увидим, темпы роста не были столь равномерными. На данном этапе нам достаточно рассмотреть процентный рост за определенный период.
Можно ли объяснить этот рост общей численности государственных служащих иначе, чем исходя из предположения, что эта численность неизбежно увеличивается в соответствии с законом, определяющим её рост? В этой связи можно было бы возразить, что рассматриваемый период был временем стремительного развития военно-морской техники. Использование летательных аппаратов уже не было уделом лишь эксцентриков. Подводные лодки, если и не одобрялись, то, по крайней мере, терпелись. Инженерных офицеров начинали рассматривать почти как людей. В столь революционную эпоху можно было бы ожидать, что кладовщикам придётся составлять более сложные инвентарные описи. Неудивительно было бы увидеть в списке получающих жалованье больше чертёжников, конструкторов, техников и учёных. Однако число сотрудников верфи увеличилось лишь на 40 процентов, в то время как число служащих в Уайтхолле выросло почти на 80 процентов. На каждого нового бригадира или инженера-электрика в Портсмуте приходилось по два дополнительных клерка в Чэринг-Кросс. Исходя из этого, можно было бы сделать предварительный вывод, что темпы роста численности административного персонала, вероятно, вдвое превышают темпы роста численности технического персонала в то время, когда фактически полезные кадровые ресурсы (в данном случае — моряков) сокращаются на 31,5 процента. Однако статистически доказано, что этот последний процент не имеет значения. Число чиновников увеличилось бы с той же скоростью, даже если бы моряков вообще не было.
Было бы интересно проследить дальнейшую динамику, в результате которой численность персонала Адмиралтейства, составлявшая 8 118 человек в 1935 году, к 1954 году выросла до 33 788 человек. Однако штат Колониального ведомства представляет собой более подходящий объект для изучения в период упадка Британской империи. Соответствующие статистические данные приведены ниже. Прежде чем показать темпы роста, следует отметить, что объем полномочий этого ведомства в течение этих двадцати лет был далеко не постоянным. В период с 1935 по 1939 год площадь и численность населения колониальных территорий практически не изменились. К 1943 году их площадь значительно сократилась, поскольку некоторые территории оказались в руках противника. В 1947 году их площадь вновь увеличилась, но с тех пор неуклонно сокращается из года в год по мере того, как одна за другой колонии обретают самоуправление.
Более подробный статистический анализ кадрового состава ведомств не уместен в рамках данной статьи. Однако мы надеемся сделать предварительный вывод относительно времени, которое, вероятно, проходит между первым назначением того или иного должностного лица и последующим назначением двух или более его помощников. Что касается проблемы чистого наращивания штата, то все проведенные на сегодняшний день исследования указывают на средний рост примерно на 5¾ процента в год. Установив этот факт, теперь можно сформулировать закон Паркинсона в математическом виде следующим образом:
В любом органе государственной администрации, не находящемся в состоянии войны, рост численности персонала, как можно ожидать, будет подчиняться следующей формуле:
x = (2k 'в степени' m + P) / n
где k — количество сотрудников, стремящихся к продвижению по службе посредством назначения подчинённых; P — разница между возрастом назначения и возрастом выхода на пенсию; m — количество человеко-часов, затрачиваемых на ведение протоколов внутри ведомства; а n — количество фактически управляемых подразделений. Тогда x будет представлять собой количество новых сотрудников, требуемых ежегодно.
Математики, разумеется, поймут, что для нахождения процентного прироста им необходимо умножить x на 100 и разделить на общую численность персонала предыдущего года, а именно: 100(2k 'в степени' m + P)/yn
где y обозначает общую первоначальную численность персонала. И эта цифра неизменно окажется в диапазоне от 5,17 до 6,56 процента, независимо от каких-либо колебаний объема выполняемой работы (если таковые имеются).
Открытие этой формулы и общих принципов, на которых она основана, не несет, разумеется, никакой эмоциональной ценности. Не предпринималось никаких попыток выяснить, следует ли отделам увеличиваться в размерах. Те, кто считает, что такой рост необходим для достижения полной занятости, имеют полное право на своё мнение. Те, кто сомневается в стабильности экономики, основанной на чтении протоколов друг друга, в равной степени имеют право на своё мнение. Закон Паркинсона — это чисто научное открытие, неприменимое, за исключением теоретического плана, к современной политике. Дело ботаника не в том, чтобы искоренять сорняки. Ему достаточно того, что он может сказать нам, как быстро они растут."
— Cyril Northcote Parkinson
"Parkinson's Law"
#global
