Все под присмотром машин любящей благодати
"С приходом «повсеместных вычислений» мы вступили в новую эру интеллектуальных машин. В ближайшие годы искусственный интеллект и робототехника окажут на мир более радикальное влияние, чем те изменения, которые принесли с собой персональные компьютеры и Интернет за последние три десятилетия. Автомобили будут ездить без водителей, а роботы будут выполнять работу сотрудников FedEx и, неизбежно, врачей и юристов. Новая эра сулит огромные физические и вычислительные возможности, но она также заставляет заново рассмотреть вопрос, впервые поставленный более пятидесяти лет назад: будем ли мы контролировать эти системы или они будут контролировать нас?
Джордж Оруэлл красноречиво сформулировал этот вопрос. Роман «1984» помнят за описание «государства тотальной слежки» [Surveillance State], но Оруэлл также писал о том, что государственный контроль будет осуществляться за счёт сужения возможностей устной и письменной речи человека, чтобы затруднить выражение — и, следовательно, осмысление — альтернативных идей. Он предложил вымышленный язык «новояз» [Newspeak], который фактически ограничивал свободу мысли и самовыражения.
С появлением Интернета, предлагающего миллионы каналов, на первый взгляд сегодня мы как нельзя дальше от кошмара Оруэлла, однако во всё большем числе случаев умные машины принимают решения за нас. Если бы эти системы просто давали советы, мы вряд ли могли бы назвать такое взаимодействие «контролем» в оруэлловском смысле. Однако широко прославленный мир «больших данных» привёл к появлению Интернета, кардинально отличающегося от того, что существовало всего десять лет назад. Интернет расширил сферу применения вычислительной техники и преобразует нашу культуру. Это неооруэллианское общество представляет собой более мягкую форму контроля. Интернет дарит беспрецедентные новые свободы, но при этом, как ни парадоксально, расширяет контроль и слежку далеко за пределы того, что первоначально задумывал Оруэлл. Каждый ваш шаг и каждое ваше высказывание теперь отслеживаются и фиксируются — если не «Большим Братом», то растущим множеством коммерческих «Маленьких Братьев». Интернет стал технологией, проникающей в самую суть нашей жизни и затрагивающей все аспекты нашей культуры. Сегодня наши смартфоны, ноутбуки и настольные компьютеры «слушают» нас, якобы по нашей команде, а камеры также вглядываются в нас со своих экранов, возможно, с доброжелательным намерением. Наступающая эра «Интернета вещей» вводит в дома по всей стране незаметных, постоянно включённых и якобы полезных настольных роботов, таких как Amazon Echo и Jibo, разработанный Синтией Бризел.
Будет ли мир, за которым следят те, кого поэт шестидесятых Ричард Бротиган назвал «машинами любящей благодати», свободным миром?"
— John Markoff
Machines of Loving Grace: The Quest for Common Ground Between Humans and Robots (2015)
-----
I like to think (and
Мне нравится думать (и
the sooner the better!)
чем раньше тем лучше!)
of a cybernetic meadow
о кибернетической лужайке
where mammals and computers
где млекопитающие и компьютеры
live together in mutually
живут вместе взаимно
programming harmony
программируя гармонию
like pure water
как чистая вода
touching clear sky.
касается безоблачного неба.
I like to think
Мне нравится думать
(right now, please!)
(прямо сейчас, пожалуйста!)
of a cybernetic forest
о кибернетическом лесе
filled with pines and electronics
полном сосен и электроники
where deer stroll peacefully
где мирно бродит олень
past computers
мимо компьютеров
as if they were flowers
как будто они цветы
with spinning blossoms.
с вращающимися цветками.
I like to think
Мне нравится думать
(it has to be!)
(так должно быть!)
of a cybernetic ecology
о кибернетической экологии
where we are free of our labors
где мы свободны от наших трудов
and joined back to nature,
и обратно присоединились к природе,
returned to our mammal
вернулись к нашим млекопитающим
brothers and sisters,
братьям и сёстрам,
and all watched over
и все под присмотром
by machines of loving grace.
машин любящей благодати.
— Richard Brautigan
All Watched Over By Machines Of Loving Grace (1967)
-----
Постер к одноимённой серии документальных фильмов телеканала BBC, снятой режиссёром Адамом Кертисом. В ней Кертис утверждает, что компьютеры не смогли освободить человечество, а напротив, «исказили и упростили наше представление об окружающем нас мире».
#ai #tech #книги #global
"С приходом «повсеместных вычислений» мы вступили в новую эру интеллектуальных машин. В ближайшие годы искусственный интеллект и робототехника окажут на мир более радикальное влияние, чем те изменения, которые принесли с собой персональные компьютеры и Интернет за последние три десятилетия. Автомобили будут ездить без водителей, а роботы будут выполнять работу сотрудников FedEx и, неизбежно, врачей и юристов. Новая эра сулит огромные физические и вычислительные возможности, но она также заставляет заново рассмотреть вопрос, впервые поставленный более пятидесяти лет назад: будем ли мы контролировать эти системы или они будут контролировать нас?
Джордж Оруэлл красноречиво сформулировал этот вопрос. Роман «1984» помнят за описание «государства тотальной слежки» [Surveillance State], но Оруэлл также писал о том, что государственный контроль будет осуществляться за счёт сужения возможностей устной и письменной речи человека, чтобы затруднить выражение — и, следовательно, осмысление — альтернативных идей. Он предложил вымышленный язык «новояз» [Newspeak], который фактически ограничивал свободу мысли и самовыражения.
С появлением Интернета, предлагающего миллионы каналов, на первый взгляд сегодня мы как нельзя дальше от кошмара Оруэлла, однако во всё большем числе случаев умные машины принимают решения за нас. Если бы эти системы просто давали советы, мы вряд ли могли бы назвать такое взаимодействие «контролем» в оруэлловском смысле. Однако широко прославленный мир «больших данных» привёл к появлению Интернета, кардинально отличающегося от того, что существовало всего десять лет назад. Интернет расширил сферу применения вычислительной техники и преобразует нашу культуру. Это неооруэллианское общество представляет собой более мягкую форму контроля. Интернет дарит беспрецедентные новые свободы, но при этом, как ни парадоксально, расширяет контроль и слежку далеко за пределы того, что первоначально задумывал Оруэлл. Каждый ваш шаг и каждое ваше высказывание теперь отслеживаются и фиксируются — если не «Большим Братом», то растущим множеством коммерческих «Маленьких Братьев». Интернет стал технологией, проникающей в самую суть нашей жизни и затрагивающей все аспекты нашей культуры. Сегодня наши смартфоны, ноутбуки и настольные компьютеры «слушают» нас, якобы по нашей команде, а камеры также вглядываются в нас со своих экранов, возможно, с доброжелательным намерением. Наступающая эра «Интернета вещей» вводит в дома по всей стране незаметных, постоянно включённых и якобы полезных настольных роботов, таких как Amazon Echo и Jibo, разработанный Синтией Бризел.
Будет ли мир, за которым следят те, кого поэт шестидесятых Ричард Бротиган назвал «машинами любящей благодати», свободным миром?"
— John Markoff
Machines of Loving Grace: The Quest for Common Ground Between Humans and Robots (2015)
-----
I like to think (and
Мне нравится думать (и
the sooner the better!)
чем раньше тем лучше!)
of a cybernetic meadow
о кибернетической лужайке
where mammals and computers
где млекопитающие и компьютеры
live together in mutually
живут вместе взаимно
programming harmony
программируя гармонию
like pure water
как чистая вода
touching clear sky.
касается безоблачного неба.
I like to think
Мне нравится думать
(right now, please!)
(прямо сейчас, пожалуйста!)
of a cybernetic forest
о кибернетическом лесе
filled with pines and electronics
полном сосен и электроники
where deer stroll peacefully
где мирно бродит олень
past computers
мимо компьютеров
as if they were flowers
как будто они цветы
with spinning blossoms.
с вращающимися цветками.
I like to think
Мне нравится думать
(it has to be!)
(так должно быть!)
of a cybernetic ecology
о кибернетической экологии
where we are free of our labors
где мы свободны от наших трудов
and joined back to nature,
и обратно присоединились к природе,
returned to our mammal
вернулись к нашим млекопитающим
brothers and sisters,
братьям и сёстрам,
and all watched over
и все под присмотром
by machines of loving grace.
машин любящей благодати.
— Richard Brautigan
All Watched Over By Machines Of Loving Grace (1967)
-----
Постер к одноимённой серии документальных фильмов телеканала BBC, снятой режиссёром Адамом Кертисом. В ней Кертис утверждает, что компьютеры не смогли освободить человечество, а напротив, «исказили и упростили наше представление об окружающем нас мире».
#ai #tech #книги #global
Теория похотливых инопланетян
И снова парадокс Ферми — почему мы до сих не поймали радиосигнал других цивилизаций?
Они могли развиться достаточно, чтобы вместе с радио изобрести и атомную (или похожую) бомбу. И/или контрацепцию. Осознав бессмысленность существования и имея под рукой средства предотвращения размножения они бы просто рано или поздно сошли на нет.
Но может быть и так, что проксимальный репродуктивный драйв — тяга к сексу — настолько могуч, что перебивает и антинатализм с контрацептивными усилиями.
Лучше бы нам с такими не пересекаться.
Но это всё шутка. Пока что, из известных нам, самые интеллектуально и технологически развитые, аутодеструктивные, и ебливые существа это мы сами.
И снова парадокс Ферми — почему мы до сих не поймали радиосигнал других цивилизаций?
Они могли развиться достаточно, чтобы вместе с радио изобрести и атомную (или похожую) бомбу. И/или контрацепцию. Осознав бессмысленность существования и имея под рукой средства предотвращения размножения они бы просто рано или поздно сошли на нет.
Но может быть и так, что проксимальный репродуктивный драйв — тяга к сексу — настолько могуч, что перебивает и антинатализм с контрацептивными усилиями.
Лучше бы нам с такими не пересекаться.
Но это всё шутка. Пока что, из известных нам, самые интеллектуально и технологически развитые, аутодеструктивные, и ебливые существа это мы сами.
Культурная экология социальных медиа
"Почему так много людей добровольно публикуют и делятся информацией? В своей книге «Культурная эволюция в цифровую эпоху» Альберто Ачерби процитировал Кевина Келли, редактора-основателя журнала Wired:
«Мы все упустили главное. Ни старинная компания ABC, ни стартап Yahoo! не создавали контент для 5 000 веб-каналов. Напротив, миллиарды пользователей создавали контент для всех остальных пользователей. Существовало не 5 000 каналов, а 500 миллионов каналов, и все они были созданы самими пользователями».
С точки зрения классической теории культурной эволюции* социальные учащиеся извлекают выгоду за счёт индивидуальных учащихся, которые несут затраты, связанные с поиском правильного поведения и его распространением. Так почему же мы, похоже, так охотно идём на это?
-----
* Согласно стандартной трактовке, теория культурной эволюции рассматривает культуру как систему наследования, имеющую сходство с генетикой. Индивидуумы усваивают идеи, практики или предпочтения посредством социального обучения, которое считается достаточно точным для реализации процесса наследования. Частота встречаемости этих культурных вариантов со временем изменяется на популяционном уровне вследствие необъективной передачи и дифференцированного усвоения на индивидуальном уровне. В исследованиях, проводимых в рамках этой традиции, изучались последствия контекстуальных искажений [bias], т. е. индивидуальных склонностей отдавать предпочтение определённым культурным чертам из-за контекстуальных факторов (таких как подражание популярным чертам или чертам, распространяемым авторитетными личностями), а также контентных (содержательных) искажений, т. е. предпочтений, обусловленных внутренними особенностями культурных черт [traits] (таких как определённые типы контента, которые делают их более привлекательными или запоминающимися).
-----
Некоторые из недостающих частей головоломки стали лучше складываться воедино при рассмотрении альтернативного эволюционного подхода к культуре, недавно разработанного Николя Баумаром и Жаном-Батистом Андре. Один из аспектов их «экологического подхода к культуре», заключается в том, что для понимания того, как распространяются культурные элементы, нам следует сосредоточиться на том, почему люди их создают и распространяют. Социальные сети оказались отличным местом, чтобы увидеть, почему это имеет значение.
Фундаментальный подход заключается в том, чтобы рассматривать, какие целей преследуют люди, когда публикуют, делятся или комментируют (и что они надеются получить от этого). В социальных сетях мы
• управляем своей репутацией,
• создаём и поддерживаем коалиции,
• координируем свои действия с другими.
Передача информации, предположительно, является побочным продуктом этих и других мотивов, но редко, если вообще когда-либо, является самой целью. Например, когда учёные делятся ссылками на статьи в социальных сетях, они в первую очередь заботятся о своей репутации как активных и идущих в ногу со временем исследователей в своей области, а не занимаются распространением знаний. Более того, учитывая, что любой материал в социальных сетях можно воспроизвести практически без затрат, способность к распространению остаётся постоянной для всего контента и, следовательно, не может объяснить, почему одни материалы распространяются, а другие — нет.
Почему контент морального и эмоционального характера успешно распространяется? Потому что он зачастую является эффективным инструментом для демонстрации принадлежности к группе и приверженности ей, а не просто потому, что он привлекает получателей — что также объясняет, почему люди заявляют, что хотели бы видеть меньше такого контента в социальных сетях.
Почему меры по борьбе с дезинформацией зачастую дают ограниченный эффект? Потому что они сосредоточены на получателях, делая их более скептичными или внимательными, в то время как нам, возможно, следует сосредоточиться на мотивах создателей и распространителей контента, а также на том, как их мотивы расходятся с принципом точности.
Почему не существует надёжной формулы «вирального распространения»? Потому что разные люди оптимизируют разный контент для разных ниш: то, что работает в политически насыщенном сообществе на платформе X, не сработает в профессиональной сети на LinkedIn или даже в другом сообществе на той же платформе.
В других сферах культуры интересы потребителей могут преобладать над мотивами производителей, либо же акцент на процессе передачи информации может оказаться наиболее плодотворным подходом к пониманию рассматриваемых явлений. Хотя это и может показаться неожиданным, данное различие можно объяснить специфической информационной динамикой социальных сетей. В контекстах, где воспроизведение сопряжено с затратами или является несовершенным — например, в устной традиции, ремесленном ученичестве и ранней печати — свойства культурных объектов как репликаторов действительно ограничивают то, что сохраняется; запоминаемость, сжимаемость и точность копирования оказывают селективное давление. В социальных сетях эти ограничения фактически исчезают: любой объект можно воспроизвести с нулевыми затратами и с полной точностью, поэтому узким местом становится не механизм воспроизведения, а выбор, который делают создатели и потребители. Быстрая обратная связь и разнородная аудитория при этом придают мотивации создателей особое значение.
Социальные сети также функционируют как своего рода культурный «микроскоп», открывая окно в культурную динамику, которая существует во всех сферах, но обычно трудно поддаётся непосредственному наблюдению. В большинстве случаев стратегические мотивы, лежащие в основе культурного производства, оставляют мало заметных следов, если таковые вообще имеются. Культурная динамика в социальных сетях принципиально не отличается, но она видна: то, чем делятся люди, как реагирует аудитория и какой контент пользуется успехом — всё это фиксируется и поддаётся количественной оценке."
— Alberto Acerbi
The cultural ecology of social media
#culture #tech #evolution
"Почему так много людей добровольно публикуют и делятся информацией? В своей книге «Культурная эволюция в цифровую эпоху» Альберто Ачерби процитировал Кевина Келли, редактора-основателя журнала Wired:
«Мы все упустили главное. Ни старинная компания ABC, ни стартап Yahoo! не создавали контент для 5 000 веб-каналов. Напротив, миллиарды пользователей создавали контент для всех остальных пользователей. Существовало не 5 000 каналов, а 500 миллионов каналов, и все они были созданы самими пользователями».
С точки зрения классической теории культурной эволюции* социальные учащиеся извлекают выгоду за счёт индивидуальных учащихся, которые несут затраты, связанные с поиском правильного поведения и его распространением. Так почему же мы, похоже, так охотно идём на это?
-----
* Согласно стандартной трактовке, теория культурной эволюции рассматривает культуру как систему наследования, имеющую сходство с генетикой. Индивидуумы усваивают идеи, практики или предпочтения посредством социального обучения, которое считается достаточно точным для реализации процесса наследования. Частота встречаемости этих культурных вариантов со временем изменяется на популяционном уровне вследствие необъективной передачи и дифференцированного усвоения на индивидуальном уровне. В исследованиях, проводимых в рамках этой традиции, изучались последствия контекстуальных искажений [bias], т. е. индивидуальных склонностей отдавать предпочтение определённым культурным чертам из-за контекстуальных факторов (таких как подражание популярным чертам или чертам, распространяемым авторитетными личностями), а также контентных (содержательных) искажений, т. е. предпочтений, обусловленных внутренними особенностями культурных черт [traits] (таких как определённые типы контента, которые делают их более привлекательными или запоминающимися).
-----
Некоторые из недостающих частей головоломки стали лучше складываться воедино при рассмотрении альтернативного эволюционного подхода к культуре, недавно разработанного Николя Баумаром и Жаном-Батистом Андре. Один из аспектов их «экологического подхода к культуре», заключается в том, что для понимания того, как распространяются культурные элементы, нам следует сосредоточиться на том, почему люди их создают и распространяют. Социальные сети оказались отличным местом, чтобы увидеть, почему это имеет значение.
Фундаментальный подход заключается в том, чтобы рассматривать, какие целей преследуют люди, когда публикуют, делятся или комментируют (и что они надеются получить от этого). В социальных сетях мы
• управляем своей репутацией,
• создаём и поддерживаем коалиции,
• координируем свои действия с другими.
Передача информации, предположительно, является побочным продуктом этих и других мотивов, но редко, если вообще когда-либо, является самой целью. Например, когда учёные делятся ссылками на статьи в социальных сетях, они в первую очередь заботятся о своей репутации как активных и идущих в ногу со временем исследователей в своей области, а не занимаются распространением знаний. Более того, учитывая, что любой материал в социальных сетях можно воспроизвести практически без затрат, способность к распространению остаётся постоянной для всего контента и, следовательно, не может объяснить, почему одни материалы распространяются, а другие — нет.
Почему контент морального и эмоционального характера успешно распространяется? Потому что он зачастую является эффективным инструментом для демонстрации принадлежности к группе и приверженности ей, а не просто потому, что он привлекает получателей — что также объясняет, почему люди заявляют, что хотели бы видеть меньше такого контента в социальных сетях.
Почему меры по борьбе с дезинформацией зачастую дают ограниченный эффект? Потому что они сосредоточены на получателях, делая их более скептичными или внимательными, в то время как нам, возможно, следует сосредоточиться на мотивах создателей и распространителей контента, а также на том, как их мотивы расходятся с принципом точности.
Почему не существует надёжной формулы «вирального распространения»? Потому что разные люди оптимизируют разный контент для разных ниш: то, что работает в политически насыщенном сообществе на платформе X, не сработает в профессиональной сети на LinkedIn или даже в другом сообществе на той же платформе.
В других сферах культуры интересы потребителей могут преобладать над мотивами производителей, либо же акцент на процессе передачи информации может оказаться наиболее плодотворным подходом к пониманию рассматриваемых явлений. Хотя это и может показаться неожиданным, данное различие можно объяснить специфической информационной динамикой социальных сетей. В контекстах, где воспроизведение сопряжено с затратами или является несовершенным — например, в устной традиции, ремесленном ученичестве и ранней печати — свойства культурных объектов как репликаторов действительно ограничивают то, что сохраняется; запоминаемость, сжимаемость и точность копирования оказывают селективное давление. В социальных сетях эти ограничения фактически исчезают: любой объект можно воспроизвести с нулевыми затратами и с полной точностью, поэтому узким местом становится не механизм воспроизведения, а выбор, который делают создатели и потребители. Быстрая обратная связь и разнородная аудитория при этом придают мотивации создателей особое значение.
Социальные сети также функционируют как своего рода культурный «микроскоп», открывая окно в культурную динамику, которая существует во всех сферах, но обычно трудно поддаётся непосредственному наблюдению. В большинстве случаев стратегические мотивы, лежащие в основе культурного производства, оставляют мало заметных следов, если таковые вообще имеются. Культурная динамика в социальных сетях принципиально не отличается, но она видна: то, чем делятся люди, как реагирует аудитория и какой контент пользуется успехом — всё это фиксируется и поддаётся количественной оценке."
— Alberto Acerbi
The cultural ecology of social media
#culture #tech #evolution
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Прилуки
14.09.2026
14.09.2026
Фашизм конца времён (1)
"Если мы хотим достойно встретить наш критический момент в истории, нам необходимо принять во внимание тот факт, что мы сталкиваемся не с теми противниками, с которыми сталкивались ранее. Мы противостоим фашизму конца времён.
Размышляя о своём детстве, проведённом при Муссолини, писатель и философ Умберто Эко отметил в своём знаменитом эссе, что фашизм, как правило, страдает «комплексом Армагеддона» — фиксацией на победе над врагами в грандиозной финальной битве. Но европейский фашизм 1930-х и 1940-х годов также имел горизонт: видение будущего «золотого века» после кровопролития, который для своих сторонников должен был стать мирным, пасторальным и очищенным. Не сегодня
Осознавая нашу эпоху подлинной экзистенциальной опасности — от климатического коллапса до ядерной войны, стремительного роста неравенства и нерегулируемого искусственного интеллекта — но финансово и идеологически приверженные усугублению этих угроз, современные ультраправые движения лишены какого-либо убедительного видения обнадёживающего будущего. Обычному избирателю предлагают лишь ремиксы ушедшего прошлого наряду с садистским удовольствием от господства над постоянно расширяющейся толпой дегуманизированных «других».
Царящей идеологией крайне правых в нашу эпоху нарастающих бедствий стал чудовищный, супрематистский (основанный на идее превосходства) «сюрвайвализм».
Да, он ужасает своей злобностью. Но он также открывает мощные возможности для сопротивления. Ставить против будущего в таких масштабах — делать ставку на свой бункер — означает, на самом базовом уровне, предать наши обязательства друг перед другом, перед детьми, которых мы любим, и перед каждой другой формой жизни, с которой мы делим наш общий планетный дом. Это система убеждений, которая по своей сути геноцидная и предательская по отношению к чудесам и красоте этого мира. Мы убеждены: чем больше людей осознают, до какой степени правые поддались «комплексу Армагеддона», тем больше они будут готовы дать отпор, понимая, что сейчас на карту поставлено абсолютно всё.
Наши противники прекрасно знают, что мы вступаем в эпоху чрезвычайной ситуации, но в ответ устремились в смертоносные, но выгодные для них самих иллюзии. Поверив в различные апартеидные фантазии о безопасности в бункерах, они предпочитают позволить Земле сгореть. Наша задача — создать широкое и глубокое движение, столь же духовное, сколь и политическое, достаточно сильное, чтобы остановить этих обезумевших предателей. Движение, укоренённое в непоколебимой приверженности друг другу, несмотря на наши многочисленные различия и разногласия, а также этой чудесной, единственной в своём роде планете.
Не так давно именно религиозные фундаменталисты встречали признаки апокалипсиса с ликующим восторгом в ожидании долгожданного Вознесения [Rapture]. Трамп передал ключевые посты людям, придерживающимся этой яростной ортодоксии, в том числе нескольким христианским сионистам, которые рассматривают применение Израилем аннигиляционного (уничтожительного) насилия для расширения своих территориальных владений не как незаконные зверства, а как благоприятное свидетельство того, что Святая Земля приближается к условиям, при которых вернётся Мессия, а верующие получат своё царствие небесное.
Майк Хакаби, посол Трампа в Израиле, имеет тесные связи с христианским сионизмом, как и Пит Хегсет, его министр обороны. Ноэм и Рассел Воут, архитектор «Проекта 2025», который в настоящее время возглавляет Управление по бюджету и управлению, оба являются ярыми сторонниками христианского национализма. Даже Питер Тиль, который является геем и известен своим веселым образом жизни, в последнее время, как сообщается, размышляет о приходе антихриста.
Однако не обязательно быть сторонником буквального толкования Библии или даже религиозным человеком, чтобы стать фашистом, верящим в конец света. Сегодня множество влиятельных светских людей разделяют видение будущего, которое развивается по почти идентичному сценарию: мир, каким мы его знаем, рушится под собственным весом, а избранные немногие выживают и процветают в различных «ковчегах», бункерах и закрытых «городах свободы». В статье 2019 года под названием «Оставленные позади: фетишисты будущего, подготовка к апокалипсису и отказ от Земли» исследователи в области коммуникаций Сара Т. Робертс и Мел Хоган описали стремление к светскому «Вознесению»:
«В воображении акселерационистов будущее не связано со снижением вреда, ограничениями или восстановлением; скорее, это политика, стремящаяся к финальной стадии [endgame]».
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
По теме:
Четырнадцать признаков ур-фашизма (фрагмент того самого эссе Умберто Эко)
(продолжение)
#global
"Если мы хотим достойно встретить наш критический момент в истории, нам необходимо принять во внимание тот факт, что мы сталкиваемся не с теми противниками, с которыми сталкивались ранее. Мы противостоим фашизму конца времён.
Размышляя о своём детстве, проведённом при Муссолини, писатель и философ Умберто Эко отметил в своём знаменитом эссе, что фашизм, как правило, страдает «комплексом Армагеддона» — фиксацией на победе над врагами в грандиозной финальной битве. Но европейский фашизм 1930-х и 1940-х годов также имел горизонт: видение будущего «золотого века» после кровопролития, который для своих сторонников должен был стать мирным, пасторальным и очищенным. Не сегодня
Осознавая нашу эпоху подлинной экзистенциальной опасности — от климатического коллапса до ядерной войны, стремительного роста неравенства и нерегулируемого искусственного интеллекта — но финансово и идеологически приверженные усугублению этих угроз, современные ультраправые движения лишены какого-либо убедительного видения обнадёживающего будущего. Обычному избирателю предлагают лишь ремиксы ушедшего прошлого наряду с садистским удовольствием от господства над постоянно расширяющейся толпой дегуманизированных «других».
Царящей идеологией крайне правых в нашу эпоху нарастающих бедствий стал чудовищный, супрематистский (основанный на идее превосходства) «сюрвайвализм».
Да, он ужасает своей злобностью. Но он также открывает мощные возможности для сопротивления. Ставить против будущего в таких масштабах — делать ставку на свой бункер — означает, на самом базовом уровне, предать наши обязательства друг перед другом, перед детьми, которых мы любим, и перед каждой другой формой жизни, с которой мы делим наш общий планетный дом. Это система убеждений, которая по своей сути геноцидная и предательская по отношению к чудесам и красоте этого мира. Мы убеждены: чем больше людей осознают, до какой степени правые поддались «комплексу Армагеддона», тем больше они будут готовы дать отпор, понимая, что сейчас на карту поставлено абсолютно всё.
Наши противники прекрасно знают, что мы вступаем в эпоху чрезвычайной ситуации, но в ответ устремились в смертоносные, но выгодные для них самих иллюзии. Поверив в различные апартеидные фантазии о безопасности в бункерах, они предпочитают позволить Земле сгореть. Наша задача — создать широкое и глубокое движение, столь же духовное, сколь и политическое, достаточно сильное, чтобы остановить этих обезумевших предателей. Движение, укоренённое в непоколебимой приверженности друг другу, несмотря на наши многочисленные различия и разногласия, а также этой чудесной, единственной в своём роде планете.
Не так давно именно религиозные фундаменталисты встречали признаки апокалипсиса с ликующим восторгом в ожидании долгожданного Вознесения [Rapture]. Трамп передал ключевые посты людям, придерживающимся этой яростной ортодоксии, в том числе нескольким христианским сионистам, которые рассматривают применение Израилем аннигиляционного (уничтожительного) насилия для расширения своих территориальных владений не как незаконные зверства, а как благоприятное свидетельство того, что Святая Земля приближается к условиям, при которых вернётся Мессия, а верующие получат своё царствие небесное.
Майк Хакаби, посол Трампа в Израиле, имеет тесные связи с христианским сионизмом, как и Пит Хегсет, его министр обороны. Ноэм и Рассел Воут, архитектор «Проекта 2025», который в настоящее время возглавляет Управление по бюджету и управлению, оба являются ярыми сторонниками христианского национализма. Даже Питер Тиль, который является геем и известен своим веселым образом жизни, в последнее время, как сообщается, размышляет о приходе антихриста.
Однако не обязательно быть сторонником буквального толкования Библии или даже религиозным человеком, чтобы стать фашистом, верящим в конец света. Сегодня множество влиятельных светских людей разделяют видение будущего, которое развивается по почти идентичному сценарию: мир, каким мы его знаем, рушится под собственным весом, а избранные немногие выживают и процветают в различных «ковчегах», бункерах и закрытых «городах свободы». В статье 2019 года под названием «Оставленные позади: фетишисты будущего, подготовка к апокалипсису и отказ от Земли» исследователи в области коммуникаций Сара Т. Робертс и Мел Хоган описали стремление к светскому «Вознесению»:
«В воображении акселерационистов будущее не связано со снижением вреда, ограничениями или восстановлением; скорее, это политика, стремящаяся к финальной стадии [endgame]».
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
По теме:
Четырнадцать признаков ур-фашизма (фрагмент того самого эссе Умберто Эко)
(продолжение)
#global
the Guardian
The rise of end times fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
The governing ideology of the far right has become a monstrous, supremacist survivalism. Our task is to build a movement strong enough to stop them
Фашизм конца времён (2)
(начало)
Илон Маск, который наряду с Тилем в компании PayPal стремительно приумножил своё состояние, воплощает этот взрывной дух [implosive ethos]. Это человек, который, глядя на чудеса ночного неба, по-видимому, видит лишь возможности заполнить эту чернильную неизвестность своим собственным космическим мусором.
Кому нужно функционирующее национальное государство, когда манит космос — который, как сообщается, стал единственной навязчивой идеей Маска? Для Маска Марс превратился в светский ковчег, который, по его утверждению, является ключом к выживанию человеческой цивилизации, возможно, посредством загрузки сознаний в искусственный общий интеллект. Ким Стэнли Робинсон, автор научно-фантастической «Марсианской трилогии», которая, по-видимому, частично вдохновила Маска, прямо говорит об опасностях фантазий миллиардера о колонизации Марса. По его словам, это «просто моральный риск, создающий иллюзию, что мы можем разрушить Землю и всё равно остаться в порядке. Это совершенно не соответствует действительности».
Подобно религиозным пророкам конца света [end-timers], жаждущим покинуть материальный мир, стремление Маска к тому, чтобы человечество стало «мультипланетарным», обусловлено его неспособностью оценить великолепие многообразия видов на нашей единственной родине. Очевидно, не проявляя интереса ни к огромному богатству, окружающему его, ни к обеспечению того, чтобы Земля и впредь кипела жизнью в своём многообразии, он вместо этого направляет своё огромное состояние на создание будущего, в котором горстка людей и роботов будет с трудом выживать на двух бесплодных небесных телах (радикально истощённой Земле и терраформированном Марсе). Действительно, в странной интерпретации ветхозаветного рассказа Маск и его коллеги-технологические миллиардеры, присвоив себе божественные полномочия, не довольствуются одним лишь строительством ковчегов. Похоже, они делают всё возможное, чтобы вызвать потоп. Сегодняшние правые лидеры и их богатые союзники не просто извлекают выгоду из катастроф в духе «доктрины шока» и «капитализма бедствий», но одновременно провоцируют их и готовятся к ним.
А как же быть с базой сторонников «Make America Great Again» (MAGA)? Не все из них достаточно верующие, чтобы искренне верить в «Вознесение», и у большинства, безусловно, нет средств, чтобы купить место в «городе свободы», не говоря уже о ракете. Не бойтесь. Фашизм конца времён обещает гораздо больше доступных по цене ковчегов и бункеров, которые вполне по карману рядовым солдатам.
Если охрана границ страны, укрывшейся в бункерах, является первоочередной задачей фашизма конца света, то не менее важной является вторая задача: правительство США должно заявить свои права на любые ресурсы, которые могут понадобиться его защищённым гражданам для преодоления грядущих тяжёлых времён. Возможно, речь идёт о Панамском канале. Или о быстро тающих судоходных путях Гренландии. Или о важнейших полезных ископаемых Украины. Или о запасах пресной воды Канады. Нам следует рассматривать это не столько как империализм старой школы, сколько как масштабную подготовку к чрезвычайным ситуациям на уровне национального государства. Прошли те времена, когда колониализм прикрывался фиговым листком распространения демократии или слова Божьего — когда Трамп алчно окидывает взглядом земной шар, он набирает запасы на случай краха цивилизации.
Эта «бункерная» ментальность также помогает объяснить спорные высказывания Джей Ди Вэнса в области католической теологии. Вице-президент, который в немалой степени обязан своей политической карьерой щедрости главного «преппера» (prepper - готовящийся к большому пиздецу жопоголик) Тиля, пояснил телеканалу Fox News, что, согласно средневековой христианской концепции ordo amoris (переводимой как «порядок любви», так и «порядок милосердия»), любовь не должна проявляться по отношению к тем, кто находится за пределами бункера: «Вы любите свою семью, затем — своего соседа, затем — свое сообщество, а затем — сограждан в своей стране. И только после этого вы можете сосредоточиться на остальном мире и расставить приоритеты в отношении него». Другими словами, мы никому за пределами нашего бункера ничего не должны.
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
Art: Sophie Hollington
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear
(продолжение)
#global
(начало)
Илон Маск, который наряду с Тилем в компании PayPal стремительно приумножил своё состояние, воплощает этот взрывной дух [implosive ethos]. Это человек, который, глядя на чудеса ночного неба, по-видимому, видит лишь возможности заполнить эту чернильную неизвестность своим собственным космическим мусором.
Кому нужно функционирующее национальное государство, когда манит космос — который, как сообщается, стал единственной навязчивой идеей Маска? Для Маска Марс превратился в светский ковчег, который, по его утверждению, является ключом к выживанию человеческой цивилизации, возможно, посредством загрузки сознаний в искусственный общий интеллект. Ким Стэнли Робинсон, автор научно-фантастической «Марсианской трилогии», которая, по-видимому, частично вдохновила Маска, прямо говорит об опасностях фантазий миллиардера о колонизации Марса. По его словам, это «просто моральный риск, создающий иллюзию, что мы можем разрушить Землю и всё равно остаться в порядке. Это совершенно не соответствует действительности».
Подобно религиозным пророкам конца света [end-timers], жаждущим покинуть материальный мир, стремление Маска к тому, чтобы человечество стало «мультипланетарным», обусловлено его неспособностью оценить великолепие многообразия видов на нашей единственной родине. Очевидно, не проявляя интереса ни к огромному богатству, окружающему его, ни к обеспечению того, чтобы Земля и впредь кипела жизнью в своём многообразии, он вместо этого направляет своё огромное состояние на создание будущего, в котором горстка людей и роботов будет с трудом выживать на двух бесплодных небесных телах (радикально истощённой Земле и терраформированном Марсе). Действительно, в странной интерпретации ветхозаветного рассказа Маск и его коллеги-технологические миллиардеры, присвоив себе божественные полномочия, не довольствуются одним лишь строительством ковчегов. Похоже, они делают всё возможное, чтобы вызвать потоп. Сегодняшние правые лидеры и их богатые союзники не просто извлекают выгоду из катастроф в духе «доктрины шока» и «капитализма бедствий», но одновременно провоцируют их и готовятся к ним.
А как же быть с базой сторонников «Make America Great Again» (MAGA)? Не все из них достаточно верующие, чтобы искренне верить в «Вознесение», и у большинства, безусловно, нет средств, чтобы купить место в «городе свободы», не говоря уже о ракете. Не бойтесь. Фашизм конца времён обещает гораздо больше доступных по цене ковчегов и бункеров, которые вполне по карману рядовым солдатам.
Если охрана границ страны, укрывшейся в бункерах, является первоочередной задачей фашизма конца света, то не менее важной является вторая задача: правительство США должно заявить свои права на любые ресурсы, которые могут понадобиться его защищённым гражданам для преодоления грядущих тяжёлых времён. Возможно, речь идёт о Панамском канале. Или о быстро тающих судоходных путях Гренландии. Или о важнейших полезных ископаемых Украины. Или о запасах пресной воды Канады. Нам следует рассматривать это не столько как империализм старой школы, сколько как масштабную подготовку к чрезвычайным ситуациям на уровне национального государства. Прошли те времена, когда колониализм прикрывался фиговым листком распространения демократии или слова Божьего — когда Трамп алчно окидывает взглядом земной шар, он набирает запасы на случай краха цивилизации.
Эта «бункерная» ментальность также помогает объяснить спорные высказывания Джей Ди Вэнса в области католической теологии. Вице-президент, который в немалой степени обязан своей политической карьерой щедрости главного «преппера» (prepper - готовящийся к большому пиздецу жопоголик) Тиля, пояснил телеканалу Fox News, что, согласно средневековой христианской концепции ordo amoris (переводимой как «порядок любви», так и «порядок милосердия»), любовь не должна проявляться по отношению к тем, кто находится за пределами бункера: «Вы любите свою семью, затем — своего соседа, затем — свое сообщество, а затем — сограждан в своей стране. И только после этого вы можете сосредоточиться на остальном мире и расставить приоритеты в отношении него». Другими словами, мы никому за пределами нашего бункера ничего не должны.
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
Art: Sophie Hollington
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear
(продолжение)
#global
the Guardian
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear | Naomi Klein and Astra Taylor
An unholy alliance is working toward an apocalyptic future from which only a chosen few will emerge unscathed. It’s becoming clear how we stop them
Фашизм конца времён (3)
(предыдущее)
Хотя это и опирается на укоренившиеся правые тенденции — оправдание ненавистнической изоляции (исключения, exclusion) едва ли является чем-то новым в контексте этнонационализма — мы просто никогда раньше не сталкивались со столь мощным апокалиптическим направлением в правительстве. Самоуверенность эпохи «конца истории» после холодной войны стремительно сменяется убеждением, что мы находимся в самом конце времен.
Как и всегда бывает с фашизмом, современный «комплекс Армагеддона» преодолевает классовые границы, объединяя миллиардеров с базой сторонников MAGA. Благодаря десятилетиям усугубляющихся экономических трудностей, а также непрекращающимся и искусным пропагандистским манипуляциям, настраивающим рабочих друг против друга, очень многие люди, что вполне понятно, чувствуют себя беспомощными перед лицом окружающего их распада (независимо от того, на сколько месяцев запаса готовых к употреблению продуктов они затарили). Однако им предлагаются эмоциональные компенсации: можно приветствовать отмену позитивной дискриминации и инициатив DEI (Diversity, equity, and inclusion), прославлять массовые депортации, радоваться отказу трансгендерам в медицинской помощи по подтверждению гендерной идентичности, демонизировать педагогов и медицинских работников, которые считают, что знают лучше вас, и аплодировать отмене экономических и экологических норм как способу «поиметь либерах» [own the libs]. Фашизм конца света — это мрачно-праздничный фатализм, последнее убежище для тех, кому легче праздновать разрушение, чем представить себе жизнь без превосходства.
Это также самоусиливающаяся нисходящая спираль: яростные нападки Трампа на все структуры, призванные защищать население от болезней, опасных продуктов питания и бедствий — и даже информировать общественность о приближающихся бедствиях — укрепляют аргументы в пользу жопоголического препперизма как на верхнем, так и на нижнем уровнях, одновременно создавая бесчисленные новые возможности для приватизации и спекуляции со стороны олигархов, стоящих за этим стремительным разрушением социального и регуляторного государства.
Три недавних значимых события ускорили рост апокалиптической привлекательности «фашизма конца света».
Первое — это климатический кризис. Хотя некоторые высокопоставленные деятели, возможно, по-прежнему публично отрицают или преуменьшают эту угрозу, мировые элиты, чьи прибрежные владения и датацентры крайне уязвимы к повышению температуры и уровня моря, хорошо осведомлены о многогранных опасностях, связанных с постоянным потеплением климата.
Второй фактор — COVID-19: эпидемиологические модели уже давно предсказывали возможность пандемии, способной опустошить наш глобально взаимосвязанный мир; фактическое наступление пандемии многие влиятельные люди расценили как знак того, что мы официально вступили в то, что американские военные аналитики прогнозировали как «Эпоху последствий». Хватит прогнозов — всё катится известно куда.
Третьим фактором является стремительное развитие и внедрение искусственного интеллекта — комплекса технологий, которые давно ассоциируются с научно-фантастическими кошмарами о машинах, с безжалостной эффективностью восстающих против своих создателей; эти опасения наиболее ярко выражают именно те люди, которые занимаются разработкой этих технологий. Все эти экзистенциальные кризисы накладываются на обострение напряжённости между ядерными державами.
На наших глазах и без нашего согласия совершается невыразимо мрачный выбор: машины превыше людей, неживое превыше живого, прибыль превыше всего остального. С ошеломляющей скоростью мегаломаны из крупных технологических компаний незаметно отказались от своих обещаний достичь нулевых выбросов и встали на сторону Трампа, одержимые идеей принести в жертву реальные и драгоценные ресурсы этого мира, а также творческий потенциал на алтарь вампирского виртуального царства. Это последнее великое ограбление, и они готовятся пережить бури, которые сами же и вызывают — при этом они будут пытаться очернить и уничтожить любого, кто встанет у них на пути."
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
#global
(предыдущее)
Хотя это и опирается на укоренившиеся правые тенденции — оправдание ненавистнической изоляции (исключения, exclusion) едва ли является чем-то новым в контексте этнонационализма — мы просто никогда раньше не сталкивались со столь мощным апокалиптическим направлением в правительстве. Самоуверенность эпохи «конца истории» после холодной войны стремительно сменяется убеждением, что мы находимся в самом конце времен.
Как и всегда бывает с фашизмом, современный «комплекс Армагеддона» преодолевает классовые границы, объединяя миллиардеров с базой сторонников MAGA. Благодаря десятилетиям усугубляющихся экономических трудностей, а также непрекращающимся и искусным пропагандистским манипуляциям, настраивающим рабочих друг против друга, очень многие люди, что вполне понятно, чувствуют себя беспомощными перед лицом окружающего их распада (независимо от того, на сколько месяцев запаса готовых к употреблению продуктов они затарили). Однако им предлагаются эмоциональные компенсации: можно приветствовать отмену позитивной дискриминации и инициатив DEI (Diversity, equity, and inclusion), прославлять массовые депортации, радоваться отказу трансгендерам в медицинской помощи по подтверждению гендерной идентичности, демонизировать педагогов и медицинских работников, которые считают, что знают лучше вас, и аплодировать отмене экономических и экологических норм как способу «поиметь либерах» [own the libs]. Фашизм конца света — это мрачно-праздничный фатализм, последнее убежище для тех, кому легче праздновать разрушение, чем представить себе жизнь без превосходства.
Это также самоусиливающаяся нисходящая спираль: яростные нападки Трампа на все структуры, призванные защищать население от болезней, опасных продуктов питания и бедствий — и даже информировать общественность о приближающихся бедствиях — укрепляют аргументы в пользу жопоголического препперизма как на верхнем, так и на нижнем уровнях, одновременно создавая бесчисленные новые возможности для приватизации и спекуляции со стороны олигархов, стоящих за этим стремительным разрушением социального и регуляторного государства.
Три недавних значимых события ускорили рост апокалиптической привлекательности «фашизма конца света».
Первое — это климатический кризис. Хотя некоторые высокопоставленные деятели, возможно, по-прежнему публично отрицают или преуменьшают эту угрозу, мировые элиты, чьи прибрежные владения и датацентры крайне уязвимы к повышению температуры и уровня моря, хорошо осведомлены о многогранных опасностях, связанных с постоянным потеплением климата.
Второй фактор — COVID-19: эпидемиологические модели уже давно предсказывали возможность пандемии, способной опустошить наш глобально взаимосвязанный мир; фактическое наступление пандемии многие влиятельные люди расценили как знак того, что мы официально вступили в то, что американские военные аналитики прогнозировали как «Эпоху последствий». Хватит прогнозов — всё катится известно куда.
Третьим фактором является стремительное развитие и внедрение искусственного интеллекта — комплекса технологий, которые давно ассоциируются с научно-фантастическими кошмарами о машинах, с безжалостной эффективностью восстающих против своих создателей; эти опасения наиболее ярко выражают именно те люди, которые занимаются разработкой этих технологий. Все эти экзистенциальные кризисы накладываются на обострение напряжённости между ядерными державами.
На наших глазах и без нашего согласия совершается невыразимо мрачный выбор: машины превыше людей, неживое превыше живого, прибыль превыше всего остального. С ошеломляющей скоростью мегаломаны из крупных технологических компаний незаметно отказались от своих обещаний достичь нулевых выбросов и встали на сторону Трампа, одержимые идеей принести в жертву реальные и драгоценные ресурсы этого мира, а также творческий потенциал на алтарь вампирского виртуального царства. Это последнее великое ограбление, и они готовятся пережить бури, которые сами же и вызывают — при этом они будут пытаться очернить и уничтожить любого, кто встанет у них на пути."
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
#global
How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
YouTube
How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
End Times Fascism is the latest book by Naomi Klein and Astra Taylor.
More info here: https://naomiklein.org/end-times-fascism/
Produced by Emma Dessau
Edited by Austin Bedell, P. Nick Curran, Emma Dessau
DP, Austin Bedell
Cam Op, Erick Stoll
Additional…
More info here: https://naomiklein.org/end-times-fascism/
Produced by Emma Dessau
Edited by Austin Bedell, P. Nick Curran, Emma Dessau
DP, Austin Bedell
Cam Op, Erick Stoll
Additional…
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (1)
"В своей великолепной книге «Эпоха крайностей» [Age of Extremes] покойный историк Эрик Хобсбаум предупреждал, что одной из определяющих черт конца XX века было то, что мужчины и женщины всё чаще жили в «своего рода постоянном настоящем, лишённом органической связи с общественным прошлым той эпохи, в которой они жили». Такая историческая амнезия имеет ужасную цену. Когда прошлое исчезает, мы теряем не только язык, необходимый для осознания опасностей, которые оно завещало настоящему, но и способность называть эти опасности, когда они возвращаются в изменённом виде. Таким образом, историческая амнезия превращается в кризис языка: теряя слова, связывающие настоящее с прошлым, мы теряем и политический словарный запас, необходимый для понимания того, что разворачивается перед нами. Кризис может пробудить историческое сознание, обнажить силы, породившие его, и стать объединяющим фактором для сопротивления. Но когда кризис перерастает в катастрофу, а язык, позволяющий называть её причины, лишается исторического смысла, политическое воображение начинает рушиться. То, что когда-то можно было оспаривать, начинает казаться неизбежным; то, что требовало сопротивления, вписывается в ритмы повседневной жизни. Катастрофа тогда становится чем-то большим, чем просто событие. Она превращается в педагогию бессилия, учащую людей мириться с невыносимым, отказываться от веры в то, что будущее может быть иным, и принимать политическое поражение за историческую судьбу. В этот момент нормализация становится одним из самых мощных оружий авторитаризма: надежда лишается своей политической силы именно тогда, когда сопротивление становится наиболее необходимым.
Бывают моменты, когда язык, используемый для описания политического кризиса, становится частью самого кризиса. Мы переживаем один из таких моментов. Недавняя попытка в журнале «Jacobin», предпринятая Каролин Амлингер и Оливером Нахтвеем, теоретически осмыслить «трампизм» под рубрикой «демократический фашизм» является симптомом более широкого интеллектуального провала: навязчивого стремления смягчить язык фашизма именно тогда, когда фашизм необходимо назвать по имени. Проблема выходит далеко за рамки одной статьи. Трампизм описывали как популизм, нелиберальную [illiberal] демократию, авторитарный популизм, конкурентный авторитаризм, откат от демократии [democratic backsliding], а теперь и как демократический фашизм. Такие формулировки, возможно, отражают отдельные элементы нынешнего кризиса, но они также могут выступать в качестве эвфемизмов, которые одомашнивают политическое явление, определяющие черты которого становится всё труднее отрицать. Когда язык лишается своих наиболее тревожных коннотаций, он преуменьшает те самые опасности, которые якобы называет. В худшем случае это превращает критику в дискурс нормализации.
Пол Стрит справедливо подверг критике эту риторическую уловку. Он описывает «конкурентный авторитаризм» — термин, который всё чаще используется для характеристики Соединённых Штатов при Трампе, — как бескровную академическую формулировку, лишающую трампизм его идеологического и политического содержания: расизма, ксенофобии, воинствующего патриархата, ультранационализма, политического элиминационизма (истребленчества), культизма, насилия, антиинтеллектуализма и уничтожения конституционных сдержек [guardrails]. Его аргумент имеет решающее значение. Когда правительство нападает на университеты и прессу, превращает иммиграционный контроль в принудительный аппарат, получающий огромное финансирование, относится к политическим оппонентам как к внутренним врагам, ослабляет надлежащую правовую процедуру, создаёт раскидистую машинерию арестов [detention] и исчезновений, нормализует государственное насилие и организует политическую жизнь вокруг отмщения и расового очищения, вопрос уже нельзя сводить к тому, остаётся ли предвыборная конкуренция честной. Риторика об эрозии процедурных гарантий становится алиби для отказа назвать политический проект, формирующийся на наших глазах.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
(продолжение)
#global #politics
"В своей великолепной книге «Эпоха крайностей» [Age of Extremes] покойный историк Эрик Хобсбаум предупреждал, что одной из определяющих черт конца XX века было то, что мужчины и женщины всё чаще жили в «своего рода постоянном настоящем, лишённом органической связи с общественным прошлым той эпохи, в которой они жили». Такая историческая амнезия имеет ужасную цену. Когда прошлое исчезает, мы теряем не только язык, необходимый для осознания опасностей, которые оно завещало настоящему, но и способность называть эти опасности, когда они возвращаются в изменённом виде. Таким образом, историческая амнезия превращается в кризис языка: теряя слова, связывающие настоящее с прошлым, мы теряем и политический словарный запас, необходимый для понимания того, что разворачивается перед нами. Кризис может пробудить историческое сознание, обнажить силы, породившие его, и стать объединяющим фактором для сопротивления. Но когда кризис перерастает в катастрофу, а язык, позволяющий называть её причины, лишается исторического смысла, политическое воображение начинает рушиться. То, что когда-то можно было оспаривать, начинает казаться неизбежным; то, что требовало сопротивления, вписывается в ритмы повседневной жизни. Катастрофа тогда становится чем-то большим, чем просто событие. Она превращается в педагогию бессилия, учащую людей мириться с невыносимым, отказываться от веры в то, что будущее может быть иным, и принимать политическое поражение за историческую судьбу. В этот момент нормализация становится одним из самых мощных оружий авторитаризма: надежда лишается своей политической силы именно тогда, когда сопротивление становится наиболее необходимым.
Бывают моменты, когда язык, используемый для описания политического кризиса, становится частью самого кризиса. Мы переживаем один из таких моментов. Недавняя попытка в журнале «Jacobin», предпринятая Каролин Амлингер и Оливером Нахтвеем, теоретически осмыслить «трампизм» под рубрикой «демократический фашизм» является симптомом более широкого интеллектуального провала: навязчивого стремления смягчить язык фашизма именно тогда, когда фашизм необходимо назвать по имени. Проблема выходит далеко за рамки одной статьи. Трампизм описывали как популизм, нелиберальную [illiberal] демократию, авторитарный популизм, конкурентный авторитаризм, откат от демократии [democratic backsliding], а теперь и как демократический фашизм. Такие формулировки, возможно, отражают отдельные элементы нынешнего кризиса, но они также могут выступать в качестве эвфемизмов, которые одомашнивают политическое явление, определяющие черты которого становится всё труднее отрицать. Когда язык лишается своих наиболее тревожных коннотаций, он преуменьшает те самые опасности, которые якобы называет. В худшем случае это превращает критику в дискурс нормализации.
Пол Стрит справедливо подверг критике эту риторическую уловку. Он описывает «конкурентный авторитаризм» — термин, который всё чаще используется для характеристики Соединённых Штатов при Трампе, — как бескровную академическую формулировку, лишающую трампизм его идеологического и политического содержания: расизма, ксенофобии, воинствующего патриархата, ультранационализма, политического элиминационизма (истребленчества), культизма, насилия, антиинтеллектуализма и уничтожения конституционных сдержек [guardrails]. Его аргумент имеет решающее значение. Когда правительство нападает на университеты и прессу, превращает иммиграционный контроль в принудительный аппарат, получающий огромное финансирование, относится к политическим оппонентам как к внутренним врагам, ослабляет надлежащую правовую процедуру, создаёт раскидистую машинерию арестов [detention] и исчезновений, нормализует государственное насилие и организует политическую жизнь вокруг отмщения и расового очищения, вопрос уже нельзя сводить к тому, остаётся ли предвыборная конкуренция честной. Риторика об эрозии процедурных гарантий становится алиби для отказа назвать политический проект, формирующийся на наших глазах.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
(продолжение)
#global #politics
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (2)
(начало)
Когда выборы становятся алиби
Выражение «демократический фашизм» отражает эту проблему в иной форме. Фашизм не становится демократическим лишь потому, что приходит к власти путём выборов. Он может использовать выборы, конституционные процедуры, суды, законодательные органы и механизмы формально демократического государства, одновременно направляя эти институты против самой демократии. Смешивать путь к власти с природой осуществляемой власти — значит путать институциональную оболочку демократии с её политическим и этическим содержанием.
История должна была решить этот вопрос уже давно. Фашистские движения неоднократно использовали демократические институты для обретения легитимности и власти, прежде чем наносить удар по условиям, делающим демократию возможной. Джорджия Мелони не захватила Рим во главе вооружённого отряда. Она стала премьер-министром Италии после того, как её партия «Братья Италии» одержала победу на выборах 2022 года. Однако «Братья Италии» имеют исторические корни в послевоенном неофашистском «Итальянском социальном движении». Несмотря на то что Мелони пыталась представить себя в качестве традиционной консерваторки, скандалы внутри её партии неоднократно обнажали фашистские приветствия, нацистские лозунги, антисемитизм и ностальгию по фашистскому прошлому Италии. Её избрание не превратило эту историю волшебным образом в демократическую политику. Оно продемонстрировало нечто гораздо более тревожное: выборы могут предоставить авторитарным и фашистским политическим формированиям легитимность, необходимую им для проникновения в государственные структуры, нормализации своей риторики, ослабления демократических институтов и постепенного пересмотра границ того, что считается политически приемлемым. Индия Моди, Венгрия Виктора Орбана и, в ином ключе, Аргентина Хавьера Милеи демонстрируют различные проявления одной и той же более широкой опасности: авторитарной политике не нужно отменять выборы, чтобы подрывать демократию изнутри. Электоральная легитимность может стать тем средством, с помощью которого авторитарные движения проникают в государство и разрушают демократию изнутри.
Сара Чёрчвелл точно поняла эту опасность. Американский фашизм, как она утверждала, будет «узнаваемо американским, в то время как его фашизм будет узнаваем как фашизм». Этот момент имеет решающее значение. Фашизму не нужно воспроизводить Италию Муссолини или Германию Гитлера, чтобы унаследовать их политическую логику. Вопрос заключается в том, как выглядит фашизм, когда он говорит на американском языке, укрывается под флагом, призывает к свободе и христианскому национализму, мобилизует долгую историю расового насилия в стране и приходит к власти через институты, которые впоследствии он обращает против самой демократии.
Проницательность Чёрчвелл также раскрывает опасность рассматривать выборы как разделительную линию между демократией и фашизмом. Та же самая ошибка преследует дискуссии о Трампе. Важный вопрос заключается не в том, проголосовали ли за него американцы. Они проголосовали. Вопрос в том, какие политические и классовые формирования укрепились благодаря их голосам, какие исторические силы и культурные условия сделали это формирование возможным, и что произойдёт с демократией, когда такое движение возьмёт под свой контроль все основные государственные механизмы. Выборы показывают, как была приобретена власть; они не показывают, как эта власть будет использована. Правительство не остаётся демократическим просто потому, что пришло к власти через избирательные урны. Демократию необходимо оценивать и по тому, что происходит впоследствии: защищаются ли инакомыслие или преследуются по закону, сдерживает ли верховенство закона власть или становится её орудием, сохраняют ли расовые и религиозные меньшинства свои права, остаются ли университеты и пресса независимыми, рассматриваются ли политические оппоненты как легитимные соперники или как внутренние враги, и сдерживается ли государственное насилие или поощряется. Урны для голосования могут даровать должности; они не могут даровать демократическую невинность.
Статья We Are Watching the Rise of Democratic Fascism в «Jacobin» невольно демонстрирует неадекватность своей формулировки. В ней описывается направление Трампом более двух тысяч агентов ICE в Миннеаполис и Сент-Пол, где ICE характеризуется как авторитарная полицейская структура с огромным бюджетом и даже называется «политической милицией» Трампа. В ней также отмечается зрелищный характер применяемого насилия: жестокость, направленная против мигрантов, одновременно становится предупреждением протестующим и демонстрацией государственной власти.
Какой смысл в том, чтобы перечислять подобные практики, а затем применять прилагательное «демократический» к политическому образованию, которое их порождает? Это больше, чем концептуальная путаница; это язык апологии (оправданий), риторическое «отмывание» фашизма, которое заставляет невыносимое казаться совместимым с демократией.
Как по-разному ясно показали Примо Леви, Ханна Арендт, Умберто Эко, Сара Чёрчвелл и Джейсон Стэнли, проблема лежит глубже, чем терминология. Фашизм никогда не обладал единой институциональной формой. Он меняет свой язык, технологии, культурные стили и способы легитимации в зависимости от исторических обстоятельств. Современному фашизму не нужны марши «коричневорубашечников» по каждой улице или немедленная отмена выборов. Он может проявиться через неолиберальные институты, контролируемые миллиардерами медиа, цифровые платформы, милитаризованные границы, христианский национализм, идеологию превосходства белой расы [white supremacy] и государство безопасности [security state], принудительные возможности которого прежние фашистские движения едва ли могли себе представить.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
По теме:
Как работает фашизм (тезисно содержание книги Джейсона Стэнли)
Art: Harry Sternberg
(продолжение)
#global #politics
(начало)
Когда выборы становятся алиби
Выражение «демократический фашизм» отражает эту проблему в иной форме. Фашизм не становится демократическим лишь потому, что приходит к власти путём выборов. Он может использовать выборы, конституционные процедуры, суды, законодательные органы и механизмы формально демократического государства, одновременно направляя эти институты против самой демократии. Смешивать путь к власти с природой осуществляемой власти — значит путать институциональную оболочку демократии с её политическим и этическим содержанием.
История должна была решить этот вопрос уже давно. Фашистские движения неоднократно использовали демократические институты для обретения легитимности и власти, прежде чем наносить удар по условиям, делающим демократию возможной. Джорджия Мелони не захватила Рим во главе вооружённого отряда. Она стала премьер-министром Италии после того, как её партия «Братья Италии» одержала победу на выборах 2022 года. Однако «Братья Италии» имеют исторические корни в послевоенном неофашистском «Итальянском социальном движении». Несмотря на то что Мелони пыталась представить себя в качестве традиционной консерваторки, скандалы внутри её партии неоднократно обнажали фашистские приветствия, нацистские лозунги, антисемитизм и ностальгию по фашистскому прошлому Италии. Её избрание не превратило эту историю волшебным образом в демократическую политику. Оно продемонстрировало нечто гораздо более тревожное: выборы могут предоставить авторитарным и фашистским политическим формированиям легитимность, необходимую им для проникновения в государственные структуры, нормализации своей риторики, ослабления демократических институтов и постепенного пересмотра границ того, что считается политически приемлемым. Индия Моди, Венгрия Виктора Орбана и, в ином ключе, Аргентина Хавьера Милеи демонстрируют различные проявления одной и той же более широкой опасности: авторитарной политике не нужно отменять выборы, чтобы подрывать демократию изнутри. Электоральная легитимность может стать тем средством, с помощью которого авторитарные движения проникают в государство и разрушают демократию изнутри.
Сара Чёрчвелл точно поняла эту опасность. Американский фашизм, как она утверждала, будет «узнаваемо американским, в то время как его фашизм будет узнаваем как фашизм». Этот момент имеет решающее значение. Фашизму не нужно воспроизводить Италию Муссолини или Германию Гитлера, чтобы унаследовать их политическую логику. Вопрос заключается в том, как выглядит фашизм, когда он говорит на американском языке, укрывается под флагом, призывает к свободе и христианскому национализму, мобилизует долгую историю расового насилия в стране и приходит к власти через институты, которые впоследствии он обращает против самой демократии.
Проницательность Чёрчвелл также раскрывает опасность рассматривать выборы как разделительную линию между демократией и фашизмом. Та же самая ошибка преследует дискуссии о Трампе. Важный вопрос заключается не в том, проголосовали ли за него американцы. Они проголосовали. Вопрос в том, какие политические и классовые формирования укрепились благодаря их голосам, какие исторические силы и культурные условия сделали это формирование возможным, и что произойдёт с демократией, когда такое движение возьмёт под свой контроль все основные государственные механизмы. Выборы показывают, как была приобретена власть; они не показывают, как эта власть будет использована. Правительство не остаётся демократическим просто потому, что пришло к власти через избирательные урны. Демократию необходимо оценивать и по тому, что происходит впоследствии: защищаются ли инакомыслие или преследуются по закону, сдерживает ли верховенство закона власть или становится её орудием, сохраняют ли расовые и религиозные меньшинства свои права, остаются ли университеты и пресса независимыми, рассматриваются ли политические оппоненты как легитимные соперники или как внутренние враги, и сдерживается ли государственное насилие или поощряется. Урны для голосования могут даровать должности; они не могут даровать демократическую невинность.
Статья We Are Watching the Rise of Democratic Fascism в «Jacobin» невольно демонстрирует неадекватность своей формулировки. В ней описывается направление Трампом более двух тысяч агентов ICE в Миннеаполис и Сент-Пол, где ICE характеризуется как авторитарная полицейская структура с огромным бюджетом и даже называется «политической милицией» Трампа. В ней также отмечается зрелищный характер применяемого насилия: жестокость, направленная против мигрантов, одновременно становится предупреждением протестующим и демонстрацией государственной власти.
Какой смысл в том, чтобы перечислять подобные практики, а затем применять прилагательное «демократический» к политическому образованию, которое их порождает? Это больше, чем концептуальная путаница; это язык апологии (оправданий), риторическое «отмывание» фашизма, которое заставляет невыносимое казаться совместимым с демократией.
Как по-разному ясно показали Примо Леви, Ханна Арендт, Умберто Эко, Сара Чёрчвелл и Джейсон Стэнли, проблема лежит глубже, чем терминология. Фашизм никогда не обладал единой институциональной формой. Он меняет свой язык, технологии, культурные стили и способы легитимации в зависимости от исторических обстоятельств. Современному фашизму не нужны марши «коричневорубашечников» по каждой улице или немедленная отмена выборов. Он может проявиться через неолиберальные институты, контролируемые миллиардерами медиа, цифровые платформы, милитаризованные границы, христианский национализм, идеологию превосходства белой расы [white supremacy] и государство безопасности [security state], принудительные возможности которого прежние фашистские движения едва ли могли себе представить.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
По теме:
Как работает фашизм (тезисно содержание книги Джейсона Стэнли)
Art: Harry Sternberg
(продолжение)
#global #politics
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (3)
(предыдущее)
Педагогический терроризм и воспитание желания
Фашизм также необходимо понимать как педагогический проект. Он не просто захватывает институты; он формирует субъектов. Люди должны научиться тому, как стать фашистами. Они должны научиться, кого ненавидеть, кого бояться, чьи жизни имеют значение, чьи страдания можно игнорировать и почему жестокость следует воспринимать как проявление силы, а не как варварство. Иными словами, они учатся тому, как стать фашистскими субъектами, сторонниками превосходства белой расы и врагами демократии.
Именно здесь незаменимо недавнее выступление Роберта Мисика. Опираясь на идеи Лео Лёвенталя, Адорно, Фрейда и традиции Франкфуртской школы, Мисик напоминает нам, что фашистская агитация фактически переворачивает психоанализ с ног на голову. Вместо того чтобы решать проблемы страха, травмы, одиночества, фрустрации и психических увечий, авторитарная политика только интенсифицирует их. Она подпитывает гнев и озлобленность, порождает паранойю и представляет авторитарного лидера в качестве спасителя, способного восстановить мир, якобы украденный иммигрантами, расовыми меньшинствами, феминистками, интеллектуалами, диссидентами и другими вымышленными врагами.
Это поле действия педагогического терроризма. Фашистская политика формирует желания. Посредством неустанного повторения, сфабрикованных угроз, теорий заговора, расовых фантазий, стереотипов о врагах, публичных унижений и ритуалов коллективного возмущения люди учатся представлять себя членами осаждённого сообщества. Личным тревогам предоставляются публичные враги. Одиночество превращается в ложную солидарность племени, бессилие перенаправляется в агрессию, а обида возвышается до уровня моральной добродетели. Как отмечает Мисик, сама месть становится политической программой. Культура жестокости питается этой эмоциональной яростью, предлагая тем, кого поглощает обида, опьяняющие удовольствия от чувства принадлежности, враждебности и мести. На унижение отвечают унижением других; страх превращается в ненависть; а стремление к признанию перенаправляется в ликование господства. Фашизм процветает за счёт этой эмоциональной экономики. Он не просто мобилизует гнев; он даёт гневу цель, превращает жестокость в источник удовлетворения и трансформирует жажду мести и насилия в эмоциональную валюту политической принадлежности. Что делает этот механизм столь мощным, так это то, что он питается именно тем одиночеством, неуверенностью, чувством покинутости и страхом, которые порождает гангстерский капитализм, превращая раны разрушенного социального порядка в эмоциональное топливо фашистской политики.
Мисик обращает внимание на то, что часто упускается из виду в традиционных описаниях фашизма: появление эмоциональной чумы, при которой обида, унижение, страх и жажда мести становятся заразными. Они распространяются через социальные сети, правые телеканалы, подкасты, митинги, церкви, онлайн-сообщества и, во всё большей степени, через государственные институты. Дело не просто в том, что люди сталкиваются с фашистскими идеями. Они живут в культурных аппаратах, которые учат их, как чувствовать.
Культура жестокости — это та сфера, где эта эмоциональная чума обретает публичную форму. Жестокость — не просто досадное излишество современного фашизма; это одна из его центральных педагогических практик. Мигрантов публично унижают. Над уязвимыми людьми издеваются. Женщин принижают. Протестующих представляют как врагов. Насилие прославляется как проявление силы. Политика становится продолжением войны. Нарушения лидером политических и моральных норм становятся источниками удовольствия именно потому, что его последователи воспринимают каждое прегрешение как собственное освобождение от обязательств демократии, эмпатии и взаимной ответственности.
Самое пугающее наблюдение Мисика заключается в том, что фашистское насилие укореняется задолго до того, как начинаются убийства. Сначала оно захватывает воображение. Люди учатся смеяться над жестокостью, затем восхищаться ею как проявлением подлинности, а в конечном итоге — эмоционально наслаждаться приносящим ей удовольствием. То же самое удовольствие сопутствует культуре лжи Трампа. Его последователям не всегда нужно верить лжи, чтобы получать от неё удовольствие; они могут осознавать её ложность и при этом наслаждаться нарушением норм, наблюдая, как сама истина подвергается насмешкам, а те, кто настаивает на ней, — унижению. Ложь становится демонстрацией власти, подтверждением того, что их лидер может нарушать самые элементарные нормы правдивости и подотчётности и радоваться тому, что ему это сходит с рук. В самом нарушении заключается острый кайф, общее удовольствие от пересечения черты, нарушения табу и принуждения других стать свидетелями этого зрелища. Жестокость и ложь начинают подпитывать друг друга: унижение превращается в развлечение, обман — в вызов, а нарушение норм — в доказательство подлинности. Культивируется не просто неверие в правду, а удовольствие от её уничтожения. В этот момент грань между воображением насилия, наслаждением его зрелищем и одобрением его как справедливости неуклонно стирается.
Именно эту сферу либеральные эвфемизмы не в состоянии охватить. Термин «конкурентный авторитаризм» описывает эрозию избирательных институтов; «откат демократии» фиксирует ослабление демократических норм; а «демократический фашизм» признает, что фашисты могут выигрывать выборы. То, с чем все три понятия не могут адекватно справиться, — это трансформация культуры и субъективности, в результате которой миллионы людей учатся воспринимать господство как свободу, расовую ненависть как патриотизм, невежество как подлинность, а жестокость как справедливость. Таким образом, стоящий перед нами вопрос заключается не просто в том, будут ли и дальше проводиться выборы. Он гораздо более тревожен: какие люди формируются внутри опустошённой оболочки демократии?
Выборы могут сохраняться, пока разрушается демократическая культура; законодательные органы могут оставаться, пока их власть опустошается; суды могут функционировать, пока судьи, отказывающиеся подчиняться политическим требованиям, подвергаются нападкам; а свобода может по-прежнему провозглашаться, пока университеты, журналисты, мигранты, протестующие и расовые меньшинства подвергаются запугиванию и репрессиям. Институты остаются, но их демократическая сущность опустошается, поскольку они всё в большей степени подчиняются требованиям авторитарной власти. Италия под руководством Мелони представляет собой один из вариантов этого процесса; «трампизм» — другой. Фашизм не повторяется механически. Он учится. Он адаптируется. Он меняет облик, присваивает язык демократии и проникает в те институты, которые стремится уничтожить. Неизменным остаётся лишь его ненависть к равенству, инакомыслию, взаимозависимости людей и самой демократии. Именно это делает современный фашизм столь опасным: он не всегда объявляет о своём приходе, упраздняя демократические институты; он может захватить их, проникнуть в них и обратить их авторитет против той самой демократической жизни, для защиты которой они были созданы."
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
Art: The Eternal Tendency Toward Fascism | Centro Primo Levi
#global #politics
(предыдущее)
Педагогический терроризм и воспитание желания
Фашизм также необходимо понимать как педагогический проект. Он не просто захватывает институты; он формирует субъектов. Люди должны научиться тому, как стать фашистами. Они должны научиться, кого ненавидеть, кого бояться, чьи жизни имеют значение, чьи страдания можно игнорировать и почему жестокость следует воспринимать как проявление силы, а не как варварство. Иными словами, они учатся тому, как стать фашистскими субъектами, сторонниками превосходства белой расы и врагами демократии.
Именно здесь незаменимо недавнее выступление Роберта Мисика. Опираясь на идеи Лео Лёвенталя, Адорно, Фрейда и традиции Франкфуртской школы, Мисик напоминает нам, что фашистская агитация фактически переворачивает психоанализ с ног на голову. Вместо того чтобы решать проблемы страха, травмы, одиночества, фрустрации и психических увечий, авторитарная политика только интенсифицирует их. Она подпитывает гнев и озлобленность, порождает паранойю и представляет авторитарного лидера в качестве спасителя, способного восстановить мир, якобы украденный иммигрантами, расовыми меньшинствами, феминистками, интеллектуалами, диссидентами и другими вымышленными врагами.
Это поле действия педагогического терроризма. Фашистская политика формирует желания. Посредством неустанного повторения, сфабрикованных угроз, теорий заговора, расовых фантазий, стереотипов о врагах, публичных унижений и ритуалов коллективного возмущения люди учатся представлять себя членами осаждённого сообщества. Личным тревогам предоставляются публичные враги. Одиночество превращается в ложную солидарность племени, бессилие перенаправляется в агрессию, а обида возвышается до уровня моральной добродетели. Как отмечает Мисик, сама месть становится политической программой. Культура жестокости питается этой эмоциональной яростью, предлагая тем, кого поглощает обида, опьяняющие удовольствия от чувства принадлежности, враждебности и мести. На унижение отвечают унижением других; страх превращается в ненависть; а стремление к признанию перенаправляется в ликование господства. Фашизм процветает за счёт этой эмоциональной экономики. Он не просто мобилизует гнев; он даёт гневу цель, превращает жестокость в источник удовлетворения и трансформирует жажду мести и насилия в эмоциональную валюту политической принадлежности. Что делает этот механизм столь мощным, так это то, что он питается именно тем одиночеством, неуверенностью, чувством покинутости и страхом, которые порождает гангстерский капитализм, превращая раны разрушенного социального порядка в эмоциональное топливо фашистской политики.
Мисик обращает внимание на то, что часто упускается из виду в традиционных описаниях фашизма: появление эмоциональной чумы, при которой обида, унижение, страх и жажда мести становятся заразными. Они распространяются через социальные сети, правые телеканалы, подкасты, митинги, церкви, онлайн-сообщества и, во всё большей степени, через государственные институты. Дело не просто в том, что люди сталкиваются с фашистскими идеями. Они живут в культурных аппаратах, которые учат их, как чувствовать.
Культура жестокости — это та сфера, где эта эмоциональная чума обретает публичную форму. Жестокость — не просто досадное излишество современного фашизма; это одна из его центральных педагогических практик. Мигрантов публично унижают. Над уязвимыми людьми издеваются. Женщин принижают. Протестующих представляют как врагов. Насилие прославляется как проявление силы. Политика становится продолжением войны. Нарушения лидером политических и моральных норм становятся источниками удовольствия именно потому, что его последователи воспринимают каждое прегрешение как собственное освобождение от обязательств демократии, эмпатии и взаимной ответственности.
Самое пугающее наблюдение Мисика заключается в том, что фашистское насилие укореняется задолго до того, как начинаются убийства. Сначала оно захватывает воображение. Люди учатся смеяться над жестокостью, затем восхищаться ею как проявлением подлинности, а в конечном итоге — эмоционально наслаждаться приносящим ей удовольствием. То же самое удовольствие сопутствует культуре лжи Трампа. Его последователям не всегда нужно верить лжи, чтобы получать от неё удовольствие; они могут осознавать её ложность и при этом наслаждаться нарушением норм, наблюдая, как сама истина подвергается насмешкам, а те, кто настаивает на ней, — унижению. Ложь становится демонстрацией власти, подтверждением того, что их лидер может нарушать самые элементарные нормы правдивости и подотчётности и радоваться тому, что ему это сходит с рук. В самом нарушении заключается острый кайф, общее удовольствие от пересечения черты, нарушения табу и принуждения других стать свидетелями этого зрелища. Жестокость и ложь начинают подпитывать друг друга: унижение превращается в развлечение, обман — в вызов, а нарушение норм — в доказательство подлинности. Культивируется не просто неверие в правду, а удовольствие от её уничтожения. В этот момент грань между воображением насилия, наслаждением его зрелищем и одобрением его как справедливости неуклонно стирается.
Именно эту сферу либеральные эвфемизмы не в состоянии охватить. Термин «конкурентный авторитаризм» описывает эрозию избирательных институтов; «откат демократии» фиксирует ослабление демократических норм; а «демократический фашизм» признает, что фашисты могут выигрывать выборы. То, с чем все три понятия не могут адекватно справиться, — это трансформация культуры и субъективности, в результате которой миллионы людей учатся воспринимать господство как свободу, расовую ненависть как патриотизм, невежество как подлинность, а жестокость как справедливость. Таким образом, стоящий перед нами вопрос заключается не просто в том, будут ли и дальше проводиться выборы. Он гораздо более тревожен: какие люди формируются внутри опустошённой оболочки демократии?
Выборы могут сохраняться, пока разрушается демократическая культура; законодательные органы могут оставаться, пока их власть опустошается; суды могут функционировать, пока судьи, отказывающиеся подчиняться политическим требованиям, подвергаются нападкам; а свобода может по-прежнему провозглашаться, пока университеты, журналисты, мигранты, протестующие и расовые меньшинства подвергаются запугиванию и репрессиям. Институты остаются, но их демократическая сущность опустошается, поскольку они всё в большей степени подчиняются требованиям авторитарной власти. Италия под руководством Мелони представляет собой один из вариантов этого процесса; «трампизм» — другой. Фашизм не повторяется механически. Он учится. Он адаптируется. Он меняет облик, присваивает язык демократии и проникает в те институты, которые стремится уничтожить. Неизменным остаётся лишь его ненависть к равенству, инакомыслию, взаимозависимости людей и самой демократии. Именно это делает современный фашизм столь опасным: он не всегда объявляет о своём приходе, упраздняя демократические институты; он может захватить их, проникнуть в них и обратить их авторитет против той самой демократической жизни, для защиты которой они были созданы."
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
Art: The Eternal Tendency Toward Fascism | Centro Primo Levi
#global #politics
Das ist das Heil, das sie bringen! | John Heartfield
Это спасение, которое они несут! (1938), напечатано в 1957
Это спасение, которое они несут! (1938), напечатано в 1957