Reported missing

"My thought shall never be that you are dead:
Who laughed so lately in this quiet place.
The dear and deep-eyed humour of that face
Held something ever-living, in Death's stead.
Scornful I hear the flat things they have said
And all their piteous platitudes of pain.
I laugh! I laugh! -- For you will come again -
This heart would never beat if you were dead.
The world's adrowse in twilight hushfulness,
There's purple lilac in your little room,
And somewhere out beyond the evening gloom
Small boys are culling summer watercress.
Of these familiar things I have no dread
Being so very sure you are not dead."


— Anna Gordon Keown
(1918)

Art: The Widow | Käthe Kollwitz

Motörhead - Orgasmatron


I am the one, Orgasmatron, the outstretched grasping hand
Я — единственный и неповторимый, Оргазматрон, протянутая цепкая лапа

My image is of agony, my servants rape the land
Мой образ соткан из агонии, мои слуги насилуют землю

Obsequious and arrogant, clandestine and vain
Подобострастный и высокомерный, скрытный и тщеславный

Two thousand years of misery, of torture in my name
Две тысячи лет страданий и пыток во имя меня

Hypocrisy made paramount, paranoia the law
Лицемерие во главе угла, паранойя суть закон

My name is called religion: sadistic, sacred whore
Имя мне — религия, садистская, священная блядь


I twist the truth, I rule the world, my crown is called deceit
Я искажаю правду, я правлю миром, корона моя — обман

I am the emperor of lies, you grovel at my feet
Я — император лжи, ты пресмыкаешься у моих ног

I rob you and I slaughter you, your downfall is my gain
Я граблю и убиваю тебя, твоя погибель — моя выгода

And still you play the sycophant and revel in your pain
А ты всё так же подхалимничаешь и упиваешься своей болью

And all my promises are lies, all my love is hate
Все мои обещания — ложь, вся моя любовь — это ненависть

I am the politician and I decide your fate
Я — политик, и я вершу твою судьбу


I march before a martyred world, an army for the fight
Я шагаю перед замученным миром, как армия, готовая к бою

I speak of great heroic days, of victory and might
Я вещаю о великих и героических днях, о победе и могуществе

I hold a banner drenched in blood, I urge you to be brave
Я держу знамя, вымоченное в крови, я призываю вас быть храбрыми

I lead you to your destiny, I lead you to your grave
Я веду вас к вашей судьбе, веду вас к вашей могиле,

Your bones will build my palaces, your eyes will stud my crown
Из ваших костей будут сложены мои дворцы, ваши глаза украсят мою корону

For I am Mars, the god of war, and I will cut you down
Ибо я — Марс, бог войны, и я выкошу вас всех

Словом

Словом построим дивный новый мир.
Словом мы сокрушим своих врагов.
Словом украсим парадный мундир.
Словом избавим людей от оков.

Словом мы очаруем всех и вся.
Словом мы подчиним себе народ.
Словом разделим "можно" и "нельзя".
Словом укажем, кто из нас урод.

Словом отделим наших от чужих.
Словом дома порядок наведём.
Словом очертим всё, от сих до сих.
Словом всех неугодных нам убьём.

Не важно, подл, зол, или неумён —
словам твоим вес придаёт закон.


Art: Herluf Bidstrup

#авторское

Clawfinger - Biggest And The Best

Nobody is perfect, but I'm pretty fucking close
And I'm here to give you more than your heavenly dose
I think you better listen 'cause I know who you are
And I think that you should treat me like a superstar
Because I'm more than just a human, I'm a gift to all of you
And I'm here to make sure that my message gets through
I wonder if you're really all as dumb as you look
Or are you smart enough to learn the rules in my book
I hope you understand that the knowledge I bring
Puts me in the position of a god or a king
'Cause I'm blessed with the gift of the magic touch
And I wouldn't say that I'm asking for too much
All you have to do is get down on your knees and pray
And I promise you the remedy is on its way
But you can never be like me, so don't waste your time
Because I reign supreme and my position is divine


What's wrong with being self-possessed?
Nobody's satisfied with being second best
I've got the gift and I know that I'm blessed
And I've got to get it off my chest


I'm the biggest, the best, better than the rest, better than the rest x4


I'm not afraid of competition 'cause I know that I'm the best
And you haven't got a chance to even pass my little test
Even if you wanted to, you couldn't pay the price
There ain't no room for losers in my perfect paradise
'Cause life is always based upon the weight of your success
So I'll make sure that I get the most and nothing less
If I love myself, then everyone will love me to
And there's nothing you can do for me that I can't do


What's wrong with being self-possessed?
Nobody's satisfied with being second best
I've got the gift and I know that I'm blessed
And I got to get it off my chest


I'm the biggest, the best, better than the rest, better than the rest x4


So welcome to my kingdom and enjoy your little stay
Even if you can't afford it, I'll still make you pay
So you better come and get it and enjoy it while you can
Don't tell me that you're dumb enough to think I give a damn
I couldn't care less about what you achieve
And there's only one thing that you have to believe
The only thing important that you have to understand
Is that no matter what you say I'm still a god, I really am


I'm the biggest, the best, better than the rest, better than the rest x8

Заметки безумного переписчика (1)

"The secrets of the hoarie deep, a dark
Тайны глубокого, седого, тёмного

Illimitable Ocean without bound,
Безграничного Океана не имеющего пределов,

Without dimension, where length, breadth, and highth,
Без измерений, где даль, ширь, и высь,

And time and place are lost; where eldest Night
И время и место теряются; где древнейшая Ночь

And Chaos, Ancestors of Nature, hold
И Хаос, Родоначальники Природы, удерживают

Eternal Anarchie, amidst the noise
Вечную Анархию, средь шума

Of endless warrs and by confusion stand.
И бесконечных войн и в смятении пребывают.

. . . this wilde Abyss,
. . . эта дикая Бездна,

The Womb of nature and perhaps her Grave.
Утроба Природы и, возможно, её Могила.


— John Milton
“Paradise Lost”


1. Жизнь, сокрытая во Христе

Насколько я могу судить, всё началось с безграничного стремления к духовной трансценденции. Я был одержим этой жаждой с самого раннего детства, поэтому было вполне естественно посвятить свою жизнь официальному стремлению к божественному единению. Когда на третьем десятилетии моей жизни началось откровение тьмы, я уже шестнадцать лет был монахом в аббатстве Мон-Сен-Мишель. Вряд ли могла быть среда, более благоприятная для развития моей духовной чувствительности, или обязанность, более подходящая для реализации моих врождённых способностей. Большую часть этих шестнадцати лет я провёл, сгорбившись над крохотным деревянным столом, переписывая слова Священного Писания на толстые листы пергаментного тома из старинного образца.

Нас работало полдюжины человек в тусклом, запылённом скриптории аббатства. Наши рабочие места были выстроены строгими рядами друг напротив друга у холодных каменных стен. В наших монашеских порядках мы выглядели чрезвычайно благочестиво: с выбритыми головами, в грубых одеждах, босоногие, с грубыми, испачканными чернилами пальцами. Лишь изредка мы общались друг с другом. Мы не давали обета молчания, но наша задача была настолько серьёзна и священна, а наше внимание настолько сосредоточено на долге, который мы имели честь исполнять, что казалось, будто мы добавили негласное правило к явному правилу ордена: не оскверняй Слово Божье своими собственными словами. Пусть ваша речь и мысли будут чистыми зеркалами Божественной Речи и Мысли. Итак, не имея ничего своего, что могло бы соперничать со словами Самого Бога, мы хранили молчание. В течение многих дней и недель единственными звуками, нарушавшими тишину скриптория, были стоны ветра в гранитных коридорах и скрежет перьев по пергаменту.

В конце каждого занятия словно бледно-серая струйка дыма появлялся аббат, и бесшумно проплывал между нами; он останавливался, заглядывал нам через плечо, смотрел на нашу работу и хвалил нас за успехи в этом священном деле. «Разум Христов», — говорил он и клал свою иссохшую старую руку на лысую голову одного из братьев. «Позвольте разуму Христову сформироваться внутри вас. Позвольте Ему вести вас в передаче священного Слова».

И я трепетал от его похвалы, его доброты, его прикосновения. Его рука была настолько нежна, а мудрость и сострадание настолько известны во всём ордене, что я чувствовал себя на редкость привилегированным, будучи его сыном во Господе. Возможно, из-за глубины моей любви к нему я стремился, как мне казалось, усерднее всех остальных познать разум Христов. Я хотел знать то, что знал мой учитель. Я хотел видеть глазами Христа, познавать Его умом, любить Его сердцем и записывать Его Слово Его же рукой.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Заметки безумного переписчика (2)

(начало)

Хоть я и знал, что грешно гордиться собственными успехами, и с самого начала осознавал, что такая гордость — проклятие моих духовных устремлений, я всё же иногда позволял себе размышлять о том, насколько блеклы духовные достижения моих братьев в сравнении с моими. Я украдкой поглядывал на них, когда мы работали вместе, и замечал их небрежность, их скрываемые зевки, раздражённые выражения их лиц в те морозные утра, когда казалось, будто ветер решил снести весь монастырь с его шаткого уступа на горном уступе и швырнуть нас всех на верную гибель среди скал. Мои братья просто делали то, что от них ожидалось, из чувства долга или, что ещё хуже, из страха наказания, тогда как для меня это был труд любви. Мне казалось, что слова ярко и золотисто горят внутри меня, когда я переписывал их с образца. Иногда меня охватывали такие приступы восторга, которые не должны были быть уделом ни одного смертного. В непредсказуемые моменты, неожиданно — иногда глубокой ночью, когда я лежал один в своей келье, иногда, когда был поглощен своим трудом переписчика, иногда, что было наиболее опасно, во время утрени [Matins] или вечерни [Vespers] — казалось, будто в глубине моей души открылся колодец, из которого вырывались такие сладкие наслаждения, что я чувствовал, будто моё хрупкое человеческое тело не в силах вместить их все. Я никогда никому об этом не говорил и был вынужден прилагать огромные усилия, чтобы скрыть эти случаи.

К тому моменту, когда всё начало меняться, я провёл в монастыре много долгих и счастливых лет, поддерживаемый тайной надеждой на то, что с необычайной скоростью приближаюсь к великому осуществлению того метафизического стремления, которое изначально побудило меня вступить в священный орден. Я и не подозревал, что кульминация моего стремления откроет мне новое и неожиданное Слово, которое поглотит всё то, чему я посвятил свою жизнь.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Заметки безумного переписчика (3)

(предыдущее)

2. Семя порчи

Когда первые признаки чего-то необычного проявили себя, я едва не пропустил их. Я уже давно привык проводить дни, как и любой другой монах, моя жизнь подчинялась расписанию Божественной Службы. Я вставал со своего ложа в ледяной темноте раннего утра, не отдохнувшим после четырёх часов сна, чтобы пойти на утреню. Я умывался вместе с братьями в общем умывальнике и ел с ними за общим столом. Я усердно соблюдал установленные часы общественной и личной молитвы. И пока другие ухаживали за садом, пасли коз и свиней или мыли посуду, я занимал своё место в скриптории вместе с другими переписчиками и трудился над сохранением и распространением письменного Слова Божьего. Количественно это была жизнь, ничем не отличавшаяся от жизни любого другого монаха. Но по качеству — в скрытых, внутренних аспектах, видимых только Тому, Кто смотрит в сердце, а не на внешнюю оболочку, — я далеко превосходил их всех по глубине и масштабу увлечённости.

Изменение сначала стало проявляться в моей работе переписчика. Помню, как в конце одного из обычных, ничем не примечательных дней переписывания я оглянулся на свои труды и с ужасом заметил ошибки, закравшиеся на полях: здесь колебание, там помарка, несколько несвойственных петлей и завитков, торчащих из начала и конца строк. У меня перехватило дыхание, и я, должно быть, невольно застонал, ибо аббат в мгновение ока оказался позади меня. Я не слышал, как он вошёл, хотя знал, что это было обычное время дня, когда он тихо прогуливался между нами, чтобы проверить нашу работу. У меня застыла кровь, когда я почувствовал, как его взгляд скользнул по моему плечу и по странице. Моя ошибка была беспрецедентной, и я не мог догадаться, как он отреагирует. Но я был потрясен, когда он просто положил руку мне на голову и прошептал благословение.

Ощущение разочарования, что произошло нечто важное, а я был слишком туп, чтобы это понять, преследовало меня до конца дня. Оно так тяжело давило на мое сердце, что я чувствовал, как его вес душит меня. Когда я наконец рухнул на грубую подстилку в своей одиночной камере и уставился в окно на убывающую луну в последней четверти [waning gibbous], мне показалось, что я всё ещё слышу шёпот благословения аббата в своём ухе. Вскоре я почувствовал, будто его слова проникли в моё сердце, где они продолжали шептать одобрение моим усилиям. Вскоре после этого я погрузился в сон, более глубокий, чем когда-либо.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Заметки безумного переписчика (4)

(предыдущее)

На следующее утро я проснулся с чувством отстранённости и со странным ощущением прохлады в груди. Это не было неприятное чувство, а скорее похоже на бальзам, нанесённый на пылающую рану. Несколько минут я лежал, пытаясь понять природу этой перемены. Когда я закрыл глаза, у меня сложилось впечатление, что во мне зародилось второе сердце. Это было сердце, состоящее целиком из света, но странного рода, который выглядел скорее как светящаяся тьма, чем как согревающее сияние. Моё предчувствие грядущего озарения никогда не было столь сильным, и всё же его осуществление находилось где-то за пределами моей досягаемости.

Конечно, я был в восторге от мысли, что, возможно, во сне я испытал божественное озарение. Но боялся что-либо говорить своим братьям, опасаясь, что это явление окажется не тем, на что я надеялся. Что-то в нём казалось не так; тёмное сияние нового сердца внутри меня было холоднее и пронзительнее, чем свет, с которым я привык сталкиваться в своём религиозном служении Богу. Оно также было более волнующим, хоть я и не мог точно определить, в чём именно. К тому времени, когда я наконец встал, чуть позже, чем обычно, моя радость смешалась с тревогой, и я с утешительным чувством безопасности ждал ритуала ежедневного распорядка.

Мое разочарование было сильным, когда я обнаружил, что лишён этого небольшого утешения. Вместо того чтобы приносить успокоение, отправление Божественной Службы никогда не казалось мне столь ужасающе ограничивающим. В течение всего дня мои мысли постоянно возвращались к ошибкам, которые я допустил при переписывании. Пока мы читали в утренние часы, купались и ели, я чувствовал себя отстранённым и рассеянным, меня мучило нарастающее беспокойство. Когда наконец в середине утра мы разошлись по своим специальным занятиям, я порывисто, под влиянием непонятного мне импульса, бросился в скрипторий и с чувством ликования распахнул страницы своей книги.

Глядя на разложенные передо мной страницы, я понимал, что нет никакой очевидной причины, по которой меня должно было охватывать такое острое чувство волнения. Ошибки были просто ошибками, не более того — всего лишь результатом рассеянного внимания. Я знал, что должен был бы испытывать искреннее раскаяние, и всё же это неуместное чувство возбуждения по-прежнему охватывало меня, полностью противореча фактам ситуации. Новое сердце забилось во мне при виде странных знаков, и, не успев осознать, что делаю, я схватил перо и уже собирался начать писать, не имея ни малейшего представления о том, что именно я напишу.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

Art: Black Heart | Tonymidi

#книги

Заметки безумного переписчика (5)

(предыдущее)

Конечно, именно моё обучение вернуло мне контроль над собой. Я замер прямо перед тем, как кончик пера коснулся страницы, а затем сидел долгие минуты, собираясь с мыслями. Во мне происходило что-то, какое-то преображение, которое наполняло меня одновременно радостью и смятением. В тот момент его главным внешним проявлением было извращённое и назойливое желание изменить вверенный мне священный труд. За исключением нескольких медитативных мыслей в начале и в конце рабочего дня — возможно, краткого размышления над копируемым отрывком, возможно, молитвы Богу о руководстве рукой в её задаче — ни один переписчик не должен был писать свободно, руководствуясь исключительно своими собственными мыслями. И всё же я чувствовал, что дай я волю своей руке, то смог бы наполнить тысячу книг оригинальными словами и все равно не начал бы исчерпывать океан идей, борющихся за то, чтобы вырваться из-под моего пера.

Наконец, усилием воли, подкреплённым долгими годами внутренней дисциплины, я заставил себя сосредоточиться на тексте, а не на новых мыслях, кипящих в моей душе, словно буря. Я дошёл до середины Евангелия от Иоанна и надеялся, что смогу обрести чувство спокойствия и невозмутимости, позволив своим мыслям формироваться работами ученика, которого любил Иисус. Тем не менее я почувствовал острую боль сожаления, когда окунул перо в чернильницу и начал переписывать слова Писания.

Незадолго до того, как должен был войти аббат, я отложил перо и пробежал глазами по своей работе. Снова появилось ощущение, будто дыхание сдавливается у меня в горле, когда я постепенно понял, что произошло без моего ведома.

Чистота моих намерений не имела значения. Новые мысли, рвавшиеся наружу, сказали своё слово, не обращая внимания на мои попытки их подавить. В какой-то момент в течение дня я перестал переписывать и начал писать собственные слова. Во время разговора между Христом и фарисеем Никодимом, в котором наш Господь утверждает необходимость человеку родиться свыше, чтобы войти в Царство Небесное, моя книга радикально преобразилась, благодаря шокирующему сдвигу в лексике и теологии, превратившись в нечто иное.

Я не мог точно сказать, чем было это новое, но это, безусловно, не было Словом Божьим. Нигде в сокровищнице веры, будь то устной или письменной, нельзя было найти учений столь ужасающего и подрывного характера. Я прочитывал страницы с чувством нарастающего изумления и ужаса, поскольку от некоторых слов, повторявшихся с заметной регулярностью, схему которой я не мог разгадать, у меня складывалось сильное впечатление неминуемой гибели. Они говорили о «тьме» и «беспорядке», «рассеянии» и «истощении», а также о «великой бездне, водянистой пустоте забвения», которая «жадно плещется у берегов творения». Мир, каким я его знал — мир жизни, света и порядка, где Бог, человек и природа находились в неизменных и нерушимых отношениях друг с другом, — в этих словах обретал отвратительную перспективу изнеможения, бесполезности и напрасных усилий.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Заметки безумного переписчика (6)

(предыдущее)

По мере того как этот образ становился всё яснее в моём воображении, комната вокруг меня, казалось, темнела. Стол передо мной стал расплываться. Раскрытые страницы моей книги превратились в два окна, выходящих на полуночное небо. На мгновение, казавшееся вечностью, я вглядывался через эти окна в непроницаемую тьму. Мои мысли замедлились и остановились, и моё плотское сердце, казалось, замёрзло, в то время как новое сердце бурлящей тьмы билось со звуком, похожим на приближающийся гром.

Когда я пришёл в себя и снова посмотрел на своих братьев, то заметил, что с ними произошла перемена. Вместо плоти и костей, в которых обитал животворящий дух живого Бога, они теперь предстали передо мной не более чем пустыми оболочками, одушевлённой грязью, временно удерживаемой вместе какой-то сомнительной прихотью. Очертания их привычных человеческих обликов дрожали, как жидкость, когда они склонялись над своими книгами, словно это была жижа в свинарнике за монастырём. Я боялся, что если хотя бы моргну или отвернусь, то, обернувшись, увижу, как они рассыпаются в кучи парующих отбросов.

Мой ужас усилился ещё больше, когда я посмотрел на свою руку и увидел ту же едва уловимую трансформацию, скрытую в моей плоти, словно зародыш порчи. Как будто в расщелинах моего физического существа таился врождённый потенциал к разложению, просто ожидая тайного сигнала, чтобы ожить и захлестнуть всё моё тело.

Ещё не оправившись от этих откровений, я услышал, как за моей спиной скрипнула дверь, и в комнату вошёл аббат. Словно во сне, я застыл на скамье, не в силах дышать, не в силах протянуть руку и закрыть страницы книги, чтобы скрыть их от его взора. Я мучительно ждал, пока он обходил братьев с тихими словами одобрения. Но когда он подошёл ко мне, я был потрясён во второй раз за эти несколько дней, когда он не исторг крика ужаса при виде мерзости, вибрирующей на моих страницах. На мучительно долгий миг он замер, и как будто весь воздух вырвался из комнаты в стремительном шёпоте. Мы на мгновение остались в безмолвном вакууме — я на скамье, а он стоял позади меня, пока я ждал своего приговора.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Заметки безумного переписчика (7)

(предыдущее)

Затем он совершил нечто совершенно необыкновенное: наклонился вперёд, протянул руку через моё плечо и провел ею по страницам, словно в любящей ласке, стараясь не задеть свежие чернила. Его пальцы лишь слегка касались полей и обводили контуры некоторых слов. Несмотря на абсурдность этой мысли, у меня сложилось явное впечатление, что он смаковал то, что видел.

Скрежет его похожей на бумагу кожи по пергаменту заставил меня поёжиться. Я моргнул и попытался очистить голову от окутавшего её ледяного тумана, но мой разум был словно глыба льда, когда аббат приблизился губами к моему уху и дал мне свое обычное благословение. Затем он прошептал — или, точнее, прошипел: «Разум Христов», — и оставил меня наедине с моими застывшими мыслями.

После этого я был скорее ошеломлён, чем напуган. Мои разум и душа, казалось, не могли осознать всего произошедшего, и следующие несколько часов я провёл в тошнотворном замешательстве. Только позже тем же вечером, во время вечерни, до меня наконец дошло, что же произошло. В тот момент я почувствовал, как слова аббата начали пробуждаться во мне, словно они были живым присутствием. Его благословение казалось живым, засевшим в моём мозге, ищущим более глубокого места назначения, чем просто мои сознательные мысли. Едва я это осознал, как слова опустились к новому сердцу внутри меня и, найдя его, начали питать его своим смыслом. Оно забилось в знак признания их прихода, и в тот самый момент мои лёгкие расслабились, проведя весь день в состоянии полупаралича. За моим первым глубоким, хриплым вздохом последовал ещё один непроизвольный стон, который в освященном воздухе часовни мои братья могли бы легко принять за проявление духовного рвения.


— Matt Cardin
"Notes of a Mad Copyist"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Продолжение следует (вечером).