Natality: Ханна Арендт против надежды

«Очевидно: если вы не принимаете нечто, принимающее форму «судьбы», вы изменяете не только ее «естественные законы», но и законы противника, играющего роль судьбы.»

Ханна Арендт
«Jewish Writings»

В редакционной статье под заголовком «Дни перемен» в еженедельной газете для немецких еврейских иммигрантов Aufbau, основанной в Нью-Йорке в 1934 г., Арендт утверждает, что страх и надежда — «два заклятых врага еврейской политики». Она рассказывает о битве за Варшавское гетто, рассуждая о том, как надежда была использована против еврейского народа:

Все началось 22 июля 1942 года. Именно в этот день председатель «Еврейского совета» инженер Адам Черняков покончил жизнь самоубийством, поскольку гестапо потребовало от него поставлять для депортации от шести до десяти тысяч человек в день. В гетто находилось полмиллиона евреев, и гестапо боялось вооруженного или пассивного сопротивления. Ничего подобного не произошло. Двадцать-сорок тысяч евреев добровольно пошли на депортацию, не обращая внимания на листовки, распространяемые польским подпольным движением и предостерегающие от этого. Население было «зажато между страхом и лихорадочной надеждой». Одни надеялись, что «эвакуация» означает только переселение, другие — что эти меры их не коснутся. Одни боялись, что сопротивление будет означать верную смерть, другие — что за сопротивлением последует массовая казнь в гетто, а поскольку еврейское мнение в целом было настроено против сопротивления и предпочитало иллюзии, те немногие, кто хотел бороться, уклонялись от принятия на себя такой ответственности. Немцы тщательно использовали как надежду, так и страх.

У Арендт был целый ряд претензий к надежде:

  • Надежда обесчеловечивает, поскольку отвращает человека от этого мира
  • Надежда — это стремление к какому-то предопределенному будущему результату
  • Надежда отрывает нас от настоящего момента
  • Надежда пассивна
  • Надежда существует наряду со злом

Джорджо Агамбен в “Homo sacer. Sovereign Power and Bare Life” называет дегуманизированную человеческую жизнь «голой жизнью» (bare life), а её носителя — homo sacer: некто, кого можно убить, не совершая ни убийства, ни святотатства, поскольку он изгнан из пределов человеческого и божественного права, и его жизнь более не признается человеческой. Арендт была знакома с «голой жизнью» в этом смысле, посвятив целую главу «Истоков тоталитаризма» обсуждению «подготовки живых трупов» в концентрационных лагерях и лагерях уничтожения, единственным результатом которой было достижение «полного господства» через уничтожение «уникальности» и «индивидуальности» человека.

Отказ Арендт от надежды отнюдь не бросает нас “напризволяще”. В качестве деятельной проактивной альтернативы она предлагает рождённость (натальность, natality). Если надежда — это то, что мы имеем, то натальность — это то, что мы делаем. Лучший пример этого можно найти в «Истоках тоталитаризма», которая начинается с осуждения надежды и страха и заканчивается этим отрывком из Августина, вдохновившим Арендт на концепцию натальности:

“Начало, прежде чем оно станет историческим событием, есть высшая способность человека; в политическом отношении оно тождественно свободе человека. Initium ut esset homo creatus est — «чтобы начало было положено, человек был создан», — говорит Августин. Это начало гарантируется каждым новым рождением, это действительно каждый человек.”

Arendt’s Notion of Natality
When hope is a hindrance

Вам понравилось? Поддержите проект!
Become a patron at Patreon!

Leave a reply:

Your email address will not be published.

Site Footer