This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Прилуки
14.09.2026
14.09.2026
Фашизм конца времён (1)
"Если мы хотим достойно встретить наш критический момент в истории, нам необходимо принять во внимание тот факт, что мы сталкиваемся не с теми противниками, с которыми сталкивались ранее. Мы противостоим фашизму конца времён.
Размышляя о своём детстве, проведённом при Муссолини, писатель и философ Умберто Эко отметил в своём знаменитом эссе, что фашизм, как правило, страдает «комплексом Армагеддона» — фиксацией на победе над врагами в грандиозной финальной битве. Но европейский фашизм 1930-х и 1940-х годов также имел горизонт: видение будущего «золотого века» после кровопролития, который для своих сторонников должен был стать мирным, пасторальным и очищенным. Не сегодня
Осознавая нашу эпоху подлинной экзистенциальной опасности — от климатического коллапса до ядерной войны, стремительного роста неравенства и нерегулируемого искусственного интеллекта — но финансово и идеологически приверженные усугублению этих угроз, современные ультраправые движения лишены какого-либо убедительного видения обнадёживающего будущего. Обычному избирателю предлагают лишь ремиксы ушедшего прошлого наряду с садистским удовольствием от господства над постоянно расширяющейся толпой дегуманизированных «других».
Царящей идеологией крайне правых в нашу эпоху нарастающих бедствий стал чудовищный, супрематистский (основанный на идее превосходства) «сюрвайвализм».
Да, он ужасает своей злобностью. Но он также открывает мощные возможности для сопротивления. Ставить против будущего в таких масштабах — делать ставку на свой бункер — означает, на самом базовом уровне, предать наши обязательства друг перед другом, перед детьми, которых мы любим, и перед каждой другой формой жизни, с которой мы делим наш общий планетный дом. Это система убеждений, которая по своей сути геноцидная и предательская по отношению к чудесам и красоте этого мира. Мы убеждены: чем больше людей осознают, до какой степени правые поддались «комплексу Армагеддона», тем больше они будут готовы дать отпор, понимая, что сейчас на карту поставлено абсолютно всё.
Наши противники прекрасно знают, что мы вступаем в эпоху чрезвычайной ситуации, но в ответ устремились в смертоносные, но выгодные для них самих иллюзии. Поверив в различные апартеидные фантазии о безопасности в бункерах, они предпочитают позволить Земле сгореть. Наша задача — создать широкое и глубокое движение, столь же духовное, сколь и политическое, достаточно сильное, чтобы остановить этих обезумевших предателей. Движение, укоренённое в непоколебимой приверженности друг другу, несмотря на наши многочисленные различия и разногласия, а также этой чудесной, единственной в своём роде планете.
Не так давно именно религиозные фундаменталисты встречали признаки апокалипсиса с ликующим восторгом в ожидании долгожданного Вознесения [Rapture]. Трамп передал ключевые посты людям, придерживающимся этой яростной ортодоксии, в том числе нескольким христианским сионистам, которые рассматривают применение Израилем аннигиляционного (уничтожительного) насилия для расширения своих территориальных владений не как незаконные зверства, а как благоприятное свидетельство того, что Святая Земля приближается к условиям, при которых вернётся Мессия, а верующие получат своё царствие небесное.
Майк Хакаби, посол Трампа в Израиле, имеет тесные связи с христианским сионизмом, как и Пит Хегсет, его министр обороны. Ноэм и Рассел Воут, архитектор «Проекта 2025», который в настоящее время возглавляет Управление по бюджету и управлению, оба являются ярыми сторонниками христианского национализма. Даже Питер Тиль, который является геем и известен своим веселым образом жизни, в последнее время, как сообщается, размышляет о приходе антихриста.
Однако не обязательно быть сторонником буквального толкования Библии или даже религиозным человеком, чтобы стать фашистом, верящим в конец света. Сегодня множество влиятельных светских людей разделяют видение будущего, которое развивается по почти идентичному сценарию: мир, каким мы его знаем, рушится под собственным весом, а избранные немногие выживают и процветают в различных «ковчегах», бункерах и закрытых «городах свободы». В статье 2019 года под названием «Оставленные позади: фетишисты будущего, подготовка к апокалипсису и отказ от Земли» исследователи в области коммуникаций Сара Т. Робертс и Мел Хоган описали стремление к светскому «Вознесению»:
«В воображении акселерационистов будущее не связано со снижением вреда, ограничениями или восстановлением; скорее, это политика, стремящаяся к финальной стадии [endgame]».
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
По теме:
Четырнадцать признаков ур-фашизма (фрагмент того самого эссе Умберто Эко)
(продолжение)
#global
"Если мы хотим достойно встретить наш критический момент в истории, нам необходимо принять во внимание тот факт, что мы сталкиваемся не с теми противниками, с которыми сталкивались ранее. Мы противостоим фашизму конца времён.
Размышляя о своём детстве, проведённом при Муссолини, писатель и философ Умберто Эко отметил в своём знаменитом эссе, что фашизм, как правило, страдает «комплексом Армагеддона» — фиксацией на победе над врагами в грандиозной финальной битве. Но европейский фашизм 1930-х и 1940-х годов также имел горизонт: видение будущего «золотого века» после кровопролития, который для своих сторонников должен был стать мирным, пасторальным и очищенным. Не сегодня
Осознавая нашу эпоху подлинной экзистенциальной опасности — от климатического коллапса до ядерной войны, стремительного роста неравенства и нерегулируемого искусственного интеллекта — но финансово и идеологически приверженные усугублению этих угроз, современные ультраправые движения лишены какого-либо убедительного видения обнадёживающего будущего. Обычному избирателю предлагают лишь ремиксы ушедшего прошлого наряду с садистским удовольствием от господства над постоянно расширяющейся толпой дегуманизированных «других».
Царящей идеологией крайне правых в нашу эпоху нарастающих бедствий стал чудовищный, супрематистский (основанный на идее превосходства) «сюрвайвализм».
Да, он ужасает своей злобностью. Но он также открывает мощные возможности для сопротивления. Ставить против будущего в таких масштабах — делать ставку на свой бункер — означает, на самом базовом уровне, предать наши обязательства друг перед другом, перед детьми, которых мы любим, и перед каждой другой формой жизни, с которой мы делим наш общий планетный дом. Это система убеждений, которая по своей сути геноцидная и предательская по отношению к чудесам и красоте этого мира. Мы убеждены: чем больше людей осознают, до какой степени правые поддались «комплексу Армагеддона», тем больше они будут готовы дать отпор, понимая, что сейчас на карту поставлено абсолютно всё.
Наши противники прекрасно знают, что мы вступаем в эпоху чрезвычайной ситуации, но в ответ устремились в смертоносные, но выгодные для них самих иллюзии. Поверив в различные апартеидные фантазии о безопасности в бункерах, они предпочитают позволить Земле сгореть. Наша задача — создать широкое и глубокое движение, столь же духовное, сколь и политическое, достаточно сильное, чтобы остановить этих обезумевших предателей. Движение, укоренённое в непоколебимой приверженности друг другу, несмотря на наши многочисленные различия и разногласия, а также этой чудесной, единственной в своём роде планете.
Не так давно именно религиозные фундаменталисты встречали признаки апокалипсиса с ликующим восторгом в ожидании долгожданного Вознесения [Rapture]. Трамп передал ключевые посты людям, придерживающимся этой яростной ортодоксии, в том числе нескольким христианским сионистам, которые рассматривают применение Израилем аннигиляционного (уничтожительного) насилия для расширения своих территориальных владений не как незаконные зверства, а как благоприятное свидетельство того, что Святая Земля приближается к условиям, при которых вернётся Мессия, а верующие получат своё царствие небесное.
Майк Хакаби, посол Трампа в Израиле, имеет тесные связи с христианским сионизмом, как и Пит Хегсет, его министр обороны. Ноэм и Рассел Воут, архитектор «Проекта 2025», который в настоящее время возглавляет Управление по бюджету и управлению, оба являются ярыми сторонниками христианского национализма. Даже Питер Тиль, который является геем и известен своим веселым образом жизни, в последнее время, как сообщается, размышляет о приходе антихриста.
Однако не обязательно быть сторонником буквального толкования Библии или даже религиозным человеком, чтобы стать фашистом, верящим в конец света. Сегодня множество влиятельных светских людей разделяют видение будущего, которое развивается по почти идентичному сценарию: мир, каким мы его знаем, рушится под собственным весом, а избранные немногие выживают и процветают в различных «ковчегах», бункерах и закрытых «городах свободы». В статье 2019 года под названием «Оставленные позади: фетишисты будущего, подготовка к апокалипсису и отказ от Земли» исследователи в области коммуникаций Сара Т. Робертс и Мел Хоган описали стремление к светскому «Вознесению»:
«В воображении акселерационистов будущее не связано со снижением вреда, ограничениями или восстановлением; скорее, это политика, стремящаяся к финальной стадии [endgame]».
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
По теме:
Четырнадцать признаков ур-фашизма (фрагмент того самого эссе Умберто Эко)
(продолжение)
#global
the Guardian
The rise of end times fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
The governing ideology of the far right has become a monstrous, supremacist survivalism. Our task is to build a movement strong enough to stop them
Фашизм конца времён (2)
(начало)
Илон Маск, который наряду с Тилем в компании PayPal стремительно приумножил своё состояние, воплощает этот взрывной дух [implosive ethos]. Это человек, который, глядя на чудеса ночного неба, по-видимому, видит лишь возможности заполнить эту чернильную неизвестность своим собственным космическим мусором.
Кому нужно функционирующее национальное государство, когда манит космос — который, как сообщается, стал единственной навязчивой идеей Маска? Для Маска Марс превратился в светский ковчег, который, по его утверждению, является ключом к выживанию человеческой цивилизации, возможно, посредством загрузки сознаний в искусственный общий интеллект. Ким Стэнли Робинсон, автор научно-фантастической «Марсианской трилогии», которая, по-видимому, частично вдохновила Маска, прямо говорит об опасностях фантазий миллиардера о колонизации Марса. По его словам, это «просто моральный риск, создающий иллюзию, что мы можем разрушить Землю и всё равно остаться в порядке. Это совершенно не соответствует действительности».
Подобно религиозным пророкам конца света [end-timers], жаждущим покинуть материальный мир, стремление Маска к тому, чтобы человечество стало «мультипланетарным», обусловлено его неспособностью оценить великолепие многообразия видов на нашей единственной родине. Очевидно, не проявляя интереса ни к огромному богатству, окружающему его, ни к обеспечению того, чтобы Земля и впредь кипела жизнью в своём многообразии, он вместо этого направляет своё огромное состояние на создание будущего, в котором горстка людей и роботов будет с трудом выживать на двух бесплодных небесных телах (радикально истощённой Земле и терраформированном Марсе). Действительно, в странной интерпретации ветхозаветного рассказа Маск и его коллеги-технологические миллиардеры, присвоив себе божественные полномочия, не довольствуются одним лишь строительством ковчегов. Похоже, они делают всё возможное, чтобы вызвать потоп. Сегодняшние правые лидеры и их богатые союзники не просто извлекают выгоду из катастроф в духе «доктрины шока» и «капитализма бедствий», но одновременно провоцируют их и готовятся к ним.
А как же быть с базой сторонников «Make America Great Again» (MAGA)? Не все из них достаточно верующие, чтобы искренне верить в «Вознесение», и у большинства, безусловно, нет средств, чтобы купить место в «городе свободы», не говоря уже о ракете. Не бойтесь. Фашизм конца времён обещает гораздо больше доступных по цене ковчегов и бункеров, которые вполне по карману рядовым солдатам.
Если охрана границ страны, укрывшейся в бункерах, является первоочередной задачей фашизма конца света, то не менее важной является вторая задача: правительство США должно заявить свои права на любые ресурсы, которые могут понадобиться его защищённым гражданам для преодоления грядущих тяжёлых времён. Возможно, речь идёт о Панамском канале. Или о быстро тающих судоходных путях Гренландии. Или о важнейших полезных ископаемых Украины. Или о запасах пресной воды Канады. Нам следует рассматривать это не столько как империализм старой школы, сколько как масштабную подготовку к чрезвычайным ситуациям на уровне национального государства. Прошли те времена, когда колониализм прикрывался фиговым листком распространения демократии или слова Божьего — когда Трамп алчно окидывает взглядом земной шар, он набирает запасы на случай краха цивилизации.
Эта «бункерная» ментальность также помогает объяснить спорные высказывания Джей Ди Вэнса в области католической теологии. Вице-президент, который в немалой степени обязан своей политической карьерой щедрости главного «преппера» (prepper - готовящийся к большому пиздецу жопоголик) Тиля, пояснил телеканалу Fox News, что, согласно средневековой христианской концепции ordo amoris (переводимой как «порядок любви», так и «порядок милосердия»), любовь не должна проявляться по отношению к тем, кто находится за пределами бункера: «Вы любите свою семью, затем — своего соседа, затем — свое сообщество, а затем — сограждан в своей стране. И только после этого вы можете сосредоточиться на остальном мире и расставить приоритеты в отношении него». Другими словами, мы никому за пределами нашего бункера ничего не должны.
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
Art: Sophie Hollington
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear
(продолжение)
#global
(начало)
Илон Маск, который наряду с Тилем в компании PayPal стремительно приумножил своё состояние, воплощает этот взрывной дух [implosive ethos]. Это человек, который, глядя на чудеса ночного неба, по-видимому, видит лишь возможности заполнить эту чернильную неизвестность своим собственным космическим мусором.
Кому нужно функционирующее национальное государство, когда манит космос — который, как сообщается, стал единственной навязчивой идеей Маска? Для Маска Марс превратился в светский ковчег, который, по его утверждению, является ключом к выживанию человеческой цивилизации, возможно, посредством загрузки сознаний в искусственный общий интеллект. Ким Стэнли Робинсон, автор научно-фантастической «Марсианской трилогии», которая, по-видимому, частично вдохновила Маска, прямо говорит об опасностях фантазий миллиардера о колонизации Марса. По его словам, это «просто моральный риск, создающий иллюзию, что мы можем разрушить Землю и всё равно остаться в порядке. Это совершенно не соответствует действительности».
Подобно религиозным пророкам конца света [end-timers], жаждущим покинуть материальный мир, стремление Маска к тому, чтобы человечество стало «мультипланетарным», обусловлено его неспособностью оценить великолепие многообразия видов на нашей единственной родине. Очевидно, не проявляя интереса ни к огромному богатству, окружающему его, ни к обеспечению того, чтобы Земля и впредь кипела жизнью в своём многообразии, он вместо этого направляет своё огромное состояние на создание будущего, в котором горстка людей и роботов будет с трудом выживать на двух бесплодных небесных телах (радикально истощённой Земле и терраформированном Марсе). Действительно, в странной интерпретации ветхозаветного рассказа Маск и его коллеги-технологические миллиардеры, присвоив себе божественные полномочия, не довольствуются одним лишь строительством ковчегов. Похоже, они делают всё возможное, чтобы вызвать потоп. Сегодняшние правые лидеры и их богатые союзники не просто извлекают выгоду из катастроф в духе «доктрины шока» и «капитализма бедствий», но одновременно провоцируют их и готовятся к ним.
А как же быть с базой сторонников «Make America Great Again» (MAGA)? Не все из них достаточно верующие, чтобы искренне верить в «Вознесение», и у большинства, безусловно, нет средств, чтобы купить место в «городе свободы», не говоря уже о ракете. Не бойтесь. Фашизм конца времён обещает гораздо больше доступных по цене ковчегов и бункеров, которые вполне по карману рядовым солдатам.
Если охрана границ страны, укрывшейся в бункерах, является первоочередной задачей фашизма конца света, то не менее важной является вторая задача: правительство США должно заявить свои права на любые ресурсы, которые могут понадобиться его защищённым гражданам для преодоления грядущих тяжёлых времён. Возможно, речь идёт о Панамском канале. Или о быстро тающих судоходных путях Гренландии. Или о важнейших полезных ископаемых Украины. Или о запасах пресной воды Канады. Нам следует рассматривать это не столько как империализм старой школы, сколько как масштабную подготовку к чрезвычайным ситуациям на уровне национального государства. Прошли те времена, когда колониализм прикрывался фиговым листком распространения демократии или слова Божьего — когда Трамп алчно окидывает взглядом земной шар, он набирает запасы на случай краха цивилизации.
Эта «бункерная» ментальность также помогает объяснить спорные высказывания Джей Ди Вэнса в области католической теологии. Вице-президент, который в немалой степени обязан своей политической карьерой щедрости главного «преппера» (prepper - готовящийся к большому пиздецу жопоголик) Тиля, пояснил телеканалу Fox News, что, согласно средневековой христианской концепции ordo amoris (переводимой как «порядок любви», так и «порядок милосердия»), любовь не должна проявляться по отношению к тем, кто находится за пределами бункера: «Вы любите свою семью, затем — своего соседа, затем — свое сообщество, а затем — сограждан в своей стране. И только после этого вы можете сосредоточиться на остальном мире и расставить приоритеты в отношении него». Другими словами, мы никому за пределами нашего бункера ничего не должны.
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
Art: Sophie Hollington
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear
(продолжение)
#global
the Guardian
The end times fascists are plotting their escape from our world. Our mission is clear | Naomi Klein and Astra Taylor
An unholy alliance is working toward an apocalyptic future from which only a chosen few will emerge unscathed. It’s becoming clear how we stop them
Фашизм конца времён (3)
(предыдущее)
Хотя это и опирается на укоренившиеся правые тенденции — оправдание ненавистнической изоляции (исключения, exclusion) едва ли является чем-то новым в контексте этнонационализма — мы просто никогда раньше не сталкивались со столь мощным апокалиптическим направлением в правительстве. Самоуверенность эпохи «конца истории» после холодной войны стремительно сменяется убеждением, что мы находимся в самом конце времен.
Как и всегда бывает с фашизмом, современный «комплекс Армагеддона» преодолевает классовые границы, объединяя миллиардеров с базой сторонников MAGA. Благодаря десятилетиям усугубляющихся экономических трудностей, а также непрекращающимся и искусным пропагандистским манипуляциям, настраивающим рабочих друг против друга, очень многие люди, что вполне понятно, чувствуют себя беспомощными перед лицом окружающего их распада (независимо от того, на сколько месяцев запаса готовых к употреблению продуктов они затарили). Однако им предлагаются эмоциональные компенсации: можно приветствовать отмену позитивной дискриминации и инициатив DEI (Diversity, equity, and inclusion), прославлять массовые депортации, радоваться отказу трансгендерам в медицинской помощи по подтверждению гендерной идентичности, демонизировать педагогов и медицинских работников, которые считают, что знают лучше вас, и аплодировать отмене экономических и экологических норм как способу «поиметь либерах» [own the libs]. Фашизм конца света — это мрачно-праздничный фатализм, последнее убежище для тех, кому легче праздновать разрушение, чем представить себе жизнь без превосходства.
Это также самоусиливающаяся нисходящая спираль: яростные нападки Трампа на все структуры, призванные защищать население от болезней, опасных продуктов питания и бедствий — и даже информировать общественность о приближающихся бедствиях — укрепляют аргументы в пользу жопоголического препперизма как на верхнем, так и на нижнем уровнях, одновременно создавая бесчисленные новые возможности для приватизации и спекуляции со стороны олигархов, стоящих за этим стремительным разрушением социального и регуляторного государства.
Три недавних значимых события ускорили рост апокалиптической привлекательности «фашизма конца света».
Первое — это климатический кризис. Хотя некоторые высокопоставленные деятели, возможно, по-прежнему публично отрицают или преуменьшают эту угрозу, мировые элиты, чьи прибрежные владения и датацентры крайне уязвимы к повышению температуры и уровня моря, хорошо осведомлены о многогранных опасностях, связанных с постоянным потеплением климата.
Второй фактор — COVID-19: эпидемиологические модели уже давно предсказывали возможность пандемии, способной опустошить наш глобально взаимосвязанный мир; фактическое наступление пандемии многие влиятельные люди расценили как знак того, что мы официально вступили в то, что американские военные аналитики прогнозировали как «Эпоху последствий». Хватит прогнозов — всё катится известно куда.
Третьим фактором является стремительное развитие и внедрение искусственного интеллекта — комплекса технологий, которые давно ассоциируются с научно-фантастическими кошмарами о машинах, с безжалостной эффективностью восстающих против своих создателей; эти опасения наиболее ярко выражают именно те люди, которые занимаются разработкой этих технологий. Все эти экзистенциальные кризисы накладываются на обострение напряжённости между ядерными державами.
На наших глазах и без нашего согласия совершается невыразимо мрачный выбор: машины превыше людей, неживое превыше живого, прибыль превыше всего остального. С ошеломляющей скоростью мегаломаны из крупных технологических компаний незаметно отказались от своих обещаний достичь нулевых выбросов и встали на сторону Трампа, одержимые идеей принести в жертву реальные и драгоценные ресурсы этого мира, а также творческий потенциал на алтарь вампирского виртуального царства. Это последнее великое ограбление, и они готовятся пережить бури, которые сами же и вызывают — при этом они будут пытаться очернить и уничтожить любого, кто встанет у них на пути."
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
#global
(предыдущее)
Хотя это и опирается на укоренившиеся правые тенденции — оправдание ненавистнической изоляции (исключения, exclusion) едва ли является чем-то новым в контексте этнонационализма — мы просто никогда раньше не сталкивались со столь мощным апокалиптическим направлением в правительстве. Самоуверенность эпохи «конца истории» после холодной войны стремительно сменяется убеждением, что мы находимся в самом конце времен.
Как и всегда бывает с фашизмом, современный «комплекс Армагеддона» преодолевает классовые границы, объединяя миллиардеров с базой сторонников MAGA. Благодаря десятилетиям усугубляющихся экономических трудностей, а также непрекращающимся и искусным пропагандистским манипуляциям, настраивающим рабочих друг против друга, очень многие люди, что вполне понятно, чувствуют себя беспомощными перед лицом окружающего их распада (независимо от того, на сколько месяцев запаса готовых к употреблению продуктов они затарили). Однако им предлагаются эмоциональные компенсации: можно приветствовать отмену позитивной дискриминации и инициатив DEI (Diversity, equity, and inclusion), прославлять массовые депортации, радоваться отказу трансгендерам в медицинской помощи по подтверждению гендерной идентичности, демонизировать педагогов и медицинских работников, которые считают, что знают лучше вас, и аплодировать отмене экономических и экологических норм как способу «поиметь либерах» [own the libs]. Фашизм конца света — это мрачно-праздничный фатализм, последнее убежище для тех, кому легче праздновать разрушение, чем представить себе жизнь без превосходства.
Это также самоусиливающаяся нисходящая спираль: яростные нападки Трампа на все структуры, призванные защищать население от болезней, опасных продуктов питания и бедствий — и даже информировать общественность о приближающихся бедствиях — укрепляют аргументы в пользу жопоголического препперизма как на верхнем, так и на нижнем уровнях, одновременно создавая бесчисленные новые возможности для приватизации и спекуляции со стороны олигархов, стоящих за этим стремительным разрушением социального и регуляторного государства.
Три недавних значимых события ускорили рост апокалиптической привлекательности «фашизма конца света».
Первое — это климатический кризис. Хотя некоторые высокопоставленные деятели, возможно, по-прежнему публично отрицают или преуменьшают эту угрозу, мировые элиты, чьи прибрежные владения и датацентры крайне уязвимы к повышению температуры и уровня моря, хорошо осведомлены о многогранных опасностях, связанных с постоянным потеплением климата.
Второй фактор — COVID-19: эпидемиологические модели уже давно предсказывали возможность пандемии, способной опустошить наш глобально взаимосвязанный мир; фактическое наступление пандемии многие влиятельные люди расценили как знак того, что мы официально вступили в то, что американские военные аналитики прогнозировали как «Эпоху последствий». Хватит прогнозов — всё катится известно куда.
Третьим фактором является стремительное развитие и внедрение искусственного интеллекта — комплекса технологий, которые давно ассоциируются с научно-фантастическими кошмарами о машинах, с безжалостной эффективностью восстающих против своих создателей; эти опасения наиболее ярко выражают именно те люди, которые занимаются разработкой этих технологий. Все эти экзистенциальные кризисы накладываются на обострение напряжённости между ядерными державами.
На наших глазах и без нашего согласия совершается невыразимо мрачный выбор: машины превыше людей, неживое превыше живого, прибыль превыше всего остального. С ошеломляющей скоростью мегаломаны из крупных технологических компаний незаметно отказались от своих обещаний достичь нулевых выбросов и встали на сторону Трампа, одержимые идеей принести в жертву реальные и драгоценные ресурсы этого мира, а также творческий потенциал на алтарь вампирского виртуального царства. Это последнее великое ограбление, и они готовятся пережить бури, которые сами же и вызывают — при этом они будут пытаться очернить и уничтожить любого, кто встанет у них на пути."
— Naomi Klein & Astra Taylor
The rise of end times fascism
#global
How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
YouTube
How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
End Times Fascism is the latest book by Naomi Klein and Astra Taylor.
More info here: https://naomiklein.org/end-times-fascism/
Produced by Emma Dessau
Edited by Austin Bedell, P. Nick Curran, Emma Dessau
DP, Austin Bedell
Cam Op, Erick Stoll
Additional…
More info here: https://naomiklein.org/end-times-fascism/
Produced by Emma Dessau
Edited by Austin Bedell, P. Nick Curran, Emma Dessau
DP, Austin Bedell
Cam Op, Erick Stoll
Additional…
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (1)
"В своей великолепной книге «Эпоха крайностей» [Age of Extremes] покойный историк Эрик Хобсбаум предупреждал, что одной из определяющих черт конца XX века было то, что мужчины и женщины всё чаще жили в «своего рода постоянном настоящем, лишённом органической связи с общественным прошлым той эпохи, в которой они жили». Такая историческая амнезия имеет ужасную цену. Когда прошлое исчезает, мы теряем не только язык, необходимый для осознания опасностей, которые оно завещало настоящему, но и способность называть эти опасности, когда они возвращаются в изменённом виде. Таким образом, историческая амнезия превращается в кризис языка: теряя слова, связывающие настоящее с прошлым, мы теряем и политический словарный запас, необходимый для понимания того, что разворачивается перед нами. Кризис может пробудить историческое сознание, обнажить силы, породившие его, и стать объединяющим фактором для сопротивления. Но когда кризис перерастает в катастрофу, а язык, позволяющий называть её причины, лишается исторического смысла, политическое воображение начинает рушиться. То, что когда-то можно было оспаривать, начинает казаться неизбежным; то, что требовало сопротивления, вписывается в ритмы повседневной жизни. Катастрофа тогда становится чем-то большим, чем просто событие. Она превращается в педагогию бессилия, учащую людей мириться с невыносимым, отказываться от веры в то, что будущее может быть иным, и принимать политическое поражение за историческую судьбу. В этот момент нормализация становится одним из самых мощных оружий авторитаризма: надежда лишается своей политической силы именно тогда, когда сопротивление становится наиболее необходимым.
Бывают моменты, когда язык, используемый для описания политического кризиса, становится частью самого кризиса. Мы переживаем один из таких моментов. Недавняя попытка в журнале «Jacobin», предпринятая Каролин Амлингер и Оливером Нахтвеем, теоретически осмыслить «трампизм» под рубрикой «демократический фашизм» является симптомом более широкого интеллектуального провала: навязчивого стремления смягчить язык фашизма именно тогда, когда фашизм необходимо назвать по имени. Проблема выходит далеко за рамки одной статьи. Трампизм описывали как популизм, нелиберальную [illiberal] демократию, авторитарный популизм, конкурентный авторитаризм, откат от демократии [democratic backsliding], а теперь и как демократический фашизм. Такие формулировки, возможно, отражают отдельные элементы нынешнего кризиса, но они также могут выступать в качестве эвфемизмов, которые одомашнивают политическое явление, определяющие черты которого становится всё труднее отрицать. Когда язык лишается своих наиболее тревожных коннотаций, он преуменьшает те самые опасности, которые якобы называет. В худшем случае это превращает критику в дискурс нормализации.
Пол Стрит справедливо подверг критике эту риторическую уловку. Он описывает «конкурентный авторитаризм» — термин, который всё чаще используется для характеристики Соединённых Штатов при Трампе, — как бескровную академическую формулировку, лишающую трампизм его идеологического и политического содержания: расизма, ксенофобии, воинствующего патриархата, ультранационализма, политического элиминационизма (истребленчества), культизма, насилия, антиинтеллектуализма и уничтожения конституционных сдержек [guardrails]. Его аргумент имеет решающее значение. Когда правительство нападает на университеты и прессу, превращает иммиграционный контроль в принудительный аппарат, получающий огромное финансирование, относится к политическим оппонентам как к внутренним врагам, ослабляет надлежащую правовую процедуру, создаёт раскидистую машинерию арестов [detention] и исчезновений, нормализует государственное насилие и организует политическую жизнь вокруг отмщения и расового очищения, вопрос уже нельзя сводить к тому, остаётся ли предвыборная конкуренция честной. Риторика об эрозии процедурных гарантий становится алиби для отказа назвать политический проект, формирующийся на наших глазах.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
(продолжение)
#global #politics
"В своей великолепной книге «Эпоха крайностей» [Age of Extremes] покойный историк Эрик Хобсбаум предупреждал, что одной из определяющих черт конца XX века было то, что мужчины и женщины всё чаще жили в «своего рода постоянном настоящем, лишённом органической связи с общественным прошлым той эпохи, в которой они жили». Такая историческая амнезия имеет ужасную цену. Когда прошлое исчезает, мы теряем не только язык, необходимый для осознания опасностей, которые оно завещало настоящему, но и способность называть эти опасности, когда они возвращаются в изменённом виде. Таким образом, историческая амнезия превращается в кризис языка: теряя слова, связывающие настоящее с прошлым, мы теряем и политический словарный запас, необходимый для понимания того, что разворачивается перед нами. Кризис может пробудить историческое сознание, обнажить силы, породившие его, и стать объединяющим фактором для сопротивления. Но когда кризис перерастает в катастрофу, а язык, позволяющий называть её причины, лишается исторического смысла, политическое воображение начинает рушиться. То, что когда-то можно было оспаривать, начинает казаться неизбежным; то, что требовало сопротивления, вписывается в ритмы повседневной жизни. Катастрофа тогда становится чем-то большим, чем просто событие. Она превращается в педагогию бессилия, учащую людей мириться с невыносимым, отказываться от веры в то, что будущее может быть иным, и принимать политическое поражение за историческую судьбу. В этот момент нормализация становится одним из самых мощных оружий авторитаризма: надежда лишается своей политической силы именно тогда, когда сопротивление становится наиболее необходимым.
Бывают моменты, когда язык, используемый для описания политического кризиса, становится частью самого кризиса. Мы переживаем один из таких моментов. Недавняя попытка в журнале «Jacobin», предпринятая Каролин Амлингер и Оливером Нахтвеем, теоретически осмыслить «трампизм» под рубрикой «демократический фашизм» является симптомом более широкого интеллектуального провала: навязчивого стремления смягчить язык фашизма именно тогда, когда фашизм необходимо назвать по имени. Проблема выходит далеко за рамки одной статьи. Трампизм описывали как популизм, нелиберальную [illiberal] демократию, авторитарный популизм, конкурентный авторитаризм, откат от демократии [democratic backsliding], а теперь и как демократический фашизм. Такие формулировки, возможно, отражают отдельные элементы нынешнего кризиса, но они также могут выступать в качестве эвфемизмов, которые одомашнивают политическое явление, определяющие черты которого становится всё труднее отрицать. Когда язык лишается своих наиболее тревожных коннотаций, он преуменьшает те самые опасности, которые якобы называет. В худшем случае это превращает критику в дискурс нормализации.
Пол Стрит справедливо подверг критике эту риторическую уловку. Он описывает «конкурентный авторитаризм» — термин, который всё чаще используется для характеристики Соединённых Штатов при Трампе, — как бескровную академическую формулировку, лишающую трампизм его идеологического и политического содержания: расизма, ксенофобии, воинствующего патриархата, ультранационализма, политического элиминационизма (истребленчества), культизма, насилия, антиинтеллектуализма и уничтожения конституционных сдержек [guardrails]. Его аргумент имеет решающее значение. Когда правительство нападает на университеты и прессу, превращает иммиграционный контроль в принудительный аппарат, получающий огромное финансирование, относится к политическим оппонентам как к внутренним врагам, ослабляет надлежащую правовую процедуру, создаёт раскидистую машинерию арестов [detention] и исчезновений, нормализует государственное насилие и организует политическую жизнь вокруг отмщения и расового очищения, вопрос уже нельзя сводить к тому, остаётся ли предвыборная конкуренция честной. Риторика об эрозии процедурных гарантий становится алиби для отказа назвать политический проект, формирующийся на наших глазах.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
(продолжение)
#global #politics
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (2)
(начало)
Когда выборы становятся алиби
Выражение «демократический фашизм» отражает эту проблему в иной форме. Фашизм не становится демократическим лишь потому, что приходит к власти путём выборов. Он может использовать выборы, конституционные процедуры, суды, законодательные органы и механизмы формально демократического государства, одновременно направляя эти институты против самой демократии. Смешивать путь к власти с природой осуществляемой власти — значит путать институциональную оболочку демократии с её политическим и этическим содержанием.
История должна была решить этот вопрос уже давно. Фашистские движения неоднократно использовали демократические институты для обретения легитимности и власти, прежде чем наносить удар по условиям, делающим демократию возможной. Джорджия Мелони не захватила Рим во главе вооружённого отряда. Она стала премьер-министром Италии после того, как её партия «Братья Италии» одержала победу на выборах 2022 года. Однако «Братья Италии» имеют исторические корни в послевоенном неофашистском «Итальянском социальном движении». Несмотря на то что Мелони пыталась представить себя в качестве традиционной консерваторки, скандалы внутри её партии неоднократно обнажали фашистские приветствия, нацистские лозунги, антисемитизм и ностальгию по фашистскому прошлому Италии. Её избрание не превратило эту историю волшебным образом в демократическую политику. Оно продемонстрировало нечто гораздо более тревожное: выборы могут предоставить авторитарным и фашистским политическим формированиям легитимность, необходимую им для проникновения в государственные структуры, нормализации своей риторики, ослабления демократических институтов и постепенного пересмотра границ того, что считается политически приемлемым. Индия Моди, Венгрия Виктора Орбана и, в ином ключе, Аргентина Хавьера Милеи демонстрируют различные проявления одной и той же более широкой опасности: авторитарной политике не нужно отменять выборы, чтобы подрывать демократию изнутри. Электоральная легитимность может стать тем средством, с помощью которого авторитарные движения проникают в государство и разрушают демократию изнутри.
Сара Чёрчвелл точно поняла эту опасность. Американский фашизм, как она утверждала, будет «узнаваемо американским, в то время как его фашизм будет узнаваем как фашизм». Этот момент имеет решающее значение. Фашизму не нужно воспроизводить Италию Муссолини или Германию Гитлера, чтобы унаследовать их политическую логику. Вопрос заключается в том, как выглядит фашизм, когда он говорит на американском языке, укрывается под флагом, призывает к свободе и христианскому национализму, мобилизует долгую историю расового насилия в стране и приходит к власти через институты, которые впоследствии он обращает против самой демократии.
Проницательность Чёрчвелл также раскрывает опасность рассматривать выборы как разделительную линию между демократией и фашизмом. Та же самая ошибка преследует дискуссии о Трампе. Важный вопрос заключается не в том, проголосовали ли за него американцы. Они проголосовали. Вопрос в том, какие политические и классовые формирования укрепились благодаря их голосам, какие исторические силы и культурные условия сделали это формирование возможным, и что произойдёт с демократией, когда такое движение возьмёт под свой контроль все основные государственные механизмы. Выборы показывают, как была приобретена власть; они не показывают, как эта власть будет использована. Правительство не остаётся демократическим просто потому, что пришло к власти через избирательные урны. Демократию необходимо оценивать и по тому, что происходит впоследствии: защищаются ли инакомыслие или преследуются по закону, сдерживает ли верховенство закона власть или становится её орудием, сохраняют ли расовые и религиозные меньшинства свои права, остаются ли университеты и пресса независимыми, рассматриваются ли политические оппоненты как легитимные соперники или как внутренние враги, и сдерживается ли государственное насилие или поощряется. Урны для голосования могут даровать должности; они не могут даровать демократическую невинность.
Статья We Are Watching the Rise of Democratic Fascism в «Jacobin» невольно демонстрирует неадекватность своей формулировки. В ней описывается направление Трампом более двух тысяч агентов ICE в Миннеаполис и Сент-Пол, где ICE характеризуется как авторитарная полицейская структура с огромным бюджетом и даже называется «политической милицией» Трампа. В ней также отмечается зрелищный характер применяемого насилия: жестокость, направленная против мигрантов, одновременно становится предупреждением протестующим и демонстрацией государственной власти.
Какой смысл в том, чтобы перечислять подобные практики, а затем применять прилагательное «демократический» к политическому образованию, которое их порождает? Это больше, чем концептуальная путаница; это язык апологии (оправданий), риторическое «отмывание» фашизма, которое заставляет невыносимое казаться совместимым с демократией.
Как по-разному ясно показали Примо Леви, Ханна Арендт, Умберто Эко, Сара Чёрчвелл и Джейсон Стэнли, проблема лежит глубже, чем терминология. Фашизм никогда не обладал единой институциональной формой. Он меняет свой язык, технологии, культурные стили и способы легитимации в зависимости от исторических обстоятельств. Современному фашизму не нужны марши «коричневорубашечников» по каждой улице или немедленная отмена выборов. Он может проявиться через неолиберальные институты, контролируемые миллиардерами медиа, цифровые платформы, милитаризованные границы, христианский национализм, идеологию превосходства белой расы [white supremacy] и государство безопасности [security state], принудительные возможности которого прежние фашистские движения едва ли могли себе представить.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
По теме:
Как работает фашизм (тезисно содержание книги Джейсона Стэнли)
Art: Harry Sternberg
(продолжение)
#global #politics
(начало)
Когда выборы становятся алиби
Выражение «демократический фашизм» отражает эту проблему в иной форме. Фашизм не становится демократическим лишь потому, что приходит к власти путём выборов. Он может использовать выборы, конституционные процедуры, суды, законодательные органы и механизмы формально демократического государства, одновременно направляя эти институты против самой демократии. Смешивать путь к власти с природой осуществляемой власти — значит путать институциональную оболочку демократии с её политическим и этическим содержанием.
История должна была решить этот вопрос уже давно. Фашистские движения неоднократно использовали демократические институты для обретения легитимности и власти, прежде чем наносить удар по условиям, делающим демократию возможной. Джорджия Мелони не захватила Рим во главе вооружённого отряда. Она стала премьер-министром Италии после того, как её партия «Братья Италии» одержала победу на выборах 2022 года. Однако «Братья Италии» имеют исторические корни в послевоенном неофашистском «Итальянском социальном движении». Несмотря на то что Мелони пыталась представить себя в качестве традиционной консерваторки, скандалы внутри её партии неоднократно обнажали фашистские приветствия, нацистские лозунги, антисемитизм и ностальгию по фашистскому прошлому Италии. Её избрание не превратило эту историю волшебным образом в демократическую политику. Оно продемонстрировало нечто гораздо более тревожное: выборы могут предоставить авторитарным и фашистским политическим формированиям легитимность, необходимую им для проникновения в государственные структуры, нормализации своей риторики, ослабления демократических институтов и постепенного пересмотра границ того, что считается политически приемлемым. Индия Моди, Венгрия Виктора Орбана и, в ином ключе, Аргентина Хавьера Милеи демонстрируют различные проявления одной и той же более широкой опасности: авторитарной политике не нужно отменять выборы, чтобы подрывать демократию изнутри. Электоральная легитимность может стать тем средством, с помощью которого авторитарные движения проникают в государство и разрушают демократию изнутри.
Сара Чёрчвелл точно поняла эту опасность. Американский фашизм, как она утверждала, будет «узнаваемо американским, в то время как его фашизм будет узнаваем как фашизм». Этот момент имеет решающее значение. Фашизму не нужно воспроизводить Италию Муссолини или Германию Гитлера, чтобы унаследовать их политическую логику. Вопрос заключается в том, как выглядит фашизм, когда он говорит на американском языке, укрывается под флагом, призывает к свободе и христианскому национализму, мобилизует долгую историю расового насилия в стране и приходит к власти через институты, которые впоследствии он обращает против самой демократии.
Проницательность Чёрчвелл также раскрывает опасность рассматривать выборы как разделительную линию между демократией и фашизмом. Та же самая ошибка преследует дискуссии о Трампе. Важный вопрос заключается не в том, проголосовали ли за него американцы. Они проголосовали. Вопрос в том, какие политические и классовые формирования укрепились благодаря их голосам, какие исторические силы и культурные условия сделали это формирование возможным, и что произойдёт с демократией, когда такое движение возьмёт под свой контроль все основные государственные механизмы. Выборы показывают, как была приобретена власть; они не показывают, как эта власть будет использована. Правительство не остаётся демократическим просто потому, что пришло к власти через избирательные урны. Демократию необходимо оценивать и по тому, что происходит впоследствии: защищаются ли инакомыслие или преследуются по закону, сдерживает ли верховенство закона власть или становится её орудием, сохраняют ли расовые и религиозные меньшинства свои права, остаются ли университеты и пресса независимыми, рассматриваются ли политические оппоненты как легитимные соперники или как внутренние враги, и сдерживается ли государственное насилие или поощряется. Урны для голосования могут даровать должности; они не могут даровать демократическую невинность.
Статья We Are Watching the Rise of Democratic Fascism в «Jacobin» невольно демонстрирует неадекватность своей формулировки. В ней описывается направление Трампом более двух тысяч агентов ICE в Миннеаполис и Сент-Пол, где ICE характеризуется как авторитарная полицейская структура с огромным бюджетом и даже называется «политической милицией» Трампа. В ней также отмечается зрелищный характер применяемого насилия: жестокость, направленная против мигрантов, одновременно становится предупреждением протестующим и демонстрацией государственной власти.
Какой смысл в том, чтобы перечислять подобные практики, а затем применять прилагательное «демократический» к политическому образованию, которое их порождает? Это больше, чем концептуальная путаница; это язык апологии (оправданий), риторическое «отмывание» фашизма, которое заставляет невыносимое казаться совместимым с демократией.
Как по-разному ясно показали Примо Леви, Ханна Арендт, Умберто Эко, Сара Чёрчвелл и Джейсон Стэнли, проблема лежит глубже, чем терминология. Фашизм никогда не обладал единой институциональной формой. Он меняет свой язык, технологии, культурные стили и способы легитимации в зависимости от исторических обстоятельств. Современному фашизму не нужны марши «коричневорубашечников» по каждой улице или немедленная отмена выборов. Он может проявиться через неолиберальные институты, контролируемые миллиардерами медиа, цифровые платформы, милитаризованные границы, христианский национализм, идеологию превосходства белой расы [white supremacy] и государство безопасности [security state], принудительные возможности которого прежние фашистские движения едва ли могли себе представить.
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
По теме:
Как работает фашизм (тезисно содержание книги Джейсона Стэнли)
Art: Harry Sternberg
(продолжение)
#global #politics
Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (3)
(предыдущее)
Педагогический терроризм и воспитание желания
Фашизм также необходимо понимать как педагогический проект. Он не просто захватывает институты; он формирует субъектов. Люди должны научиться тому, как стать фашистами. Они должны научиться, кого ненавидеть, кого бояться, чьи жизни имеют значение, чьи страдания можно игнорировать и почему жестокость следует воспринимать как проявление силы, а не как варварство. Иными словами, они учатся тому, как стать фашистскими субъектами, сторонниками превосходства белой расы и врагами демократии.
Именно здесь незаменимо недавнее выступление Роберта Мисика. Опираясь на идеи Лео Лёвенталя, Адорно, Фрейда и традиции Франкфуртской школы, Мисик напоминает нам, что фашистская агитация фактически переворачивает психоанализ с ног на голову. Вместо того чтобы решать проблемы страха, травмы, одиночества, фрустрации и психических увечий, авторитарная политика только интенсифицирует их. Она подпитывает гнев и озлобленность, порождает паранойю и представляет авторитарного лидера в качестве спасителя, способного восстановить мир, якобы украденный иммигрантами, расовыми меньшинствами, феминистками, интеллектуалами, диссидентами и другими вымышленными врагами.
Это поле действия педагогического терроризма. Фашистская политика формирует желания. Посредством неустанного повторения, сфабрикованных угроз, теорий заговора, расовых фантазий, стереотипов о врагах, публичных унижений и ритуалов коллективного возмущения люди учатся представлять себя членами осаждённого сообщества. Личным тревогам предоставляются публичные враги. Одиночество превращается в ложную солидарность племени, бессилие перенаправляется в агрессию, а обида возвышается до уровня моральной добродетели. Как отмечает Мисик, сама месть становится политической программой. Культура жестокости питается этой эмоциональной яростью, предлагая тем, кого поглощает обида, опьяняющие удовольствия от чувства принадлежности, враждебности и мести. На унижение отвечают унижением других; страх превращается в ненависть; а стремление к признанию перенаправляется в ликование господства. Фашизм процветает за счёт этой эмоциональной экономики. Он не просто мобилизует гнев; он даёт гневу цель, превращает жестокость в источник удовлетворения и трансформирует жажду мести и насилия в эмоциональную валюту политической принадлежности. Что делает этот механизм столь мощным, так это то, что он питается именно тем одиночеством, неуверенностью, чувством покинутости и страхом, которые порождает гангстерский капитализм, превращая раны разрушенного социального порядка в эмоциональное топливо фашистской политики.
Мисик обращает внимание на то, что часто упускается из виду в традиционных описаниях фашизма: появление эмоциональной чумы, при которой обида, унижение, страх и жажда мести становятся заразными. Они распространяются через социальные сети, правые телеканалы, подкасты, митинги, церкви, онлайн-сообщества и, во всё большей степени, через государственные институты. Дело не просто в том, что люди сталкиваются с фашистскими идеями. Они живут в культурных аппаратах, которые учат их, как чувствовать.
Культура жестокости — это та сфера, где эта эмоциональная чума обретает публичную форму. Жестокость — не просто досадное излишество современного фашизма; это одна из его центральных педагогических практик. Мигрантов публично унижают. Над уязвимыми людьми издеваются. Женщин принижают. Протестующих представляют как врагов. Насилие прославляется как проявление силы. Политика становится продолжением войны. Нарушения лидером политических и моральных норм становятся источниками удовольствия именно потому, что его последователи воспринимают каждое прегрешение как собственное освобождение от обязательств демократии, эмпатии и взаимной ответственности.
Самое пугающее наблюдение Мисика заключается в том, что фашистское насилие укореняется задолго до того, как начинаются убийства. Сначала оно захватывает воображение. Люди учатся смеяться над жестокостью, затем восхищаться ею как проявлением подлинности, а в конечном итоге — эмоционально наслаждаться приносящим ей удовольствием. То же самое удовольствие сопутствует культуре лжи Трампа. Его последователям не всегда нужно верить лжи, чтобы получать от неё удовольствие; они могут осознавать её ложность и при этом наслаждаться нарушением норм, наблюдая, как сама истина подвергается насмешкам, а те, кто настаивает на ней, — унижению. Ложь становится демонстрацией власти, подтверждением того, что их лидер может нарушать самые элементарные нормы правдивости и подотчётности и радоваться тому, что ему это сходит с рук. В самом нарушении заключается острый кайф, общее удовольствие от пересечения черты, нарушения табу и принуждения других стать свидетелями этого зрелища. Жестокость и ложь начинают подпитывать друг друга: унижение превращается в развлечение, обман — в вызов, а нарушение норм — в доказательство подлинности. Культивируется не просто неверие в правду, а удовольствие от её уничтожения. В этот момент грань между воображением насилия, наслаждением его зрелищем и одобрением его как справедливости неуклонно стирается.
Именно эту сферу либеральные эвфемизмы не в состоянии охватить. Термин «конкурентный авторитаризм» описывает эрозию избирательных институтов; «откат демократии» фиксирует ослабление демократических норм; а «демократический фашизм» признает, что фашисты могут выигрывать выборы. То, с чем все три понятия не могут адекватно справиться, — это трансформация культуры и субъективности, в результате которой миллионы людей учатся воспринимать господство как свободу, расовую ненависть как патриотизм, невежество как подлинность, а жестокость как справедливость. Таким образом, стоящий перед нами вопрос заключается не просто в том, будут ли и дальше проводиться выборы. Он гораздо более тревожен: какие люди формируются внутри опустошённой оболочки демократии?
Выборы могут сохраняться, пока разрушается демократическая культура; законодательные органы могут оставаться, пока их власть опустошается; суды могут функционировать, пока судьи, отказывающиеся подчиняться политическим требованиям, подвергаются нападкам; а свобода может по-прежнему провозглашаться, пока университеты, журналисты, мигранты, протестующие и расовые меньшинства подвергаются запугиванию и репрессиям. Институты остаются, но их демократическая сущность опустошается, поскольку они всё в большей степени подчиняются требованиям авторитарной власти. Италия под руководством Мелони представляет собой один из вариантов этого процесса; «трампизм» — другой. Фашизм не повторяется механически. Он учится. Он адаптируется. Он меняет облик, присваивает язык демократии и проникает в те институты, которые стремится уничтожить. Неизменным остаётся лишь его ненависть к равенству, инакомыслию, взаимозависимости людей и самой демократии. Именно это делает современный фашизм столь опасным: он не всегда объявляет о своём приходе, упраздняя демократические институты; он может захватить их, проникнуть в них и обратить их авторитет против той самой демократической жизни, для защиты которой они были созданы."
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
Art: The Eternal Tendency Toward Fascism | Centro Primo Levi
#global #politics
(предыдущее)
Педагогический терроризм и воспитание желания
Фашизм также необходимо понимать как педагогический проект. Он не просто захватывает институты; он формирует субъектов. Люди должны научиться тому, как стать фашистами. Они должны научиться, кого ненавидеть, кого бояться, чьи жизни имеют значение, чьи страдания можно игнорировать и почему жестокость следует воспринимать как проявление силы, а не как варварство. Иными словами, они учатся тому, как стать фашистскими субъектами, сторонниками превосходства белой расы и врагами демократии.
Именно здесь незаменимо недавнее выступление Роберта Мисика. Опираясь на идеи Лео Лёвенталя, Адорно, Фрейда и традиции Франкфуртской школы, Мисик напоминает нам, что фашистская агитация фактически переворачивает психоанализ с ног на голову. Вместо того чтобы решать проблемы страха, травмы, одиночества, фрустрации и психических увечий, авторитарная политика только интенсифицирует их. Она подпитывает гнев и озлобленность, порождает паранойю и представляет авторитарного лидера в качестве спасителя, способного восстановить мир, якобы украденный иммигрантами, расовыми меньшинствами, феминистками, интеллектуалами, диссидентами и другими вымышленными врагами.
Это поле действия педагогического терроризма. Фашистская политика формирует желания. Посредством неустанного повторения, сфабрикованных угроз, теорий заговора, расовых фантазий, стереотипов о врагах, публичных унижений и ритуалов коллективного возмущения люди учатся представлять себя членами осаждённого сообщества. Личным тревогам предоставляются публичные враги. Одиночество превращается в ложную солидарность племени, бессилие перенаправляется в агрессию, а обида возвышается до уровня моральной добродетели. Как отмечает Мисик, сама месть становится политической программой. Культура жестокости питается этой эмоциональной яростью, предлагая тем, кого поглощает обида, опьяняющие удовольствия от чувства принадлежности, враждебности и мести. На унижение отвечают унижением других; страх превращается в ненависть; а стремление к признанию перенаправляется в ликование господства. Фашизм процветает за счёт этой эмоциональной экономики. Он не просто мобилизует гнев; он даёт гневу цель, превращает жестокость в источник удовлетворения и трансформирует жажду мести и насилия в эмоциональную валюту политической принадлежности. Что делает этот механизм столь мощным, так это то, что он питается именно тем одиночеством, неуверенностью, чувством покинутости и страхом, которые порождает гангстерский капитализм, превращая раны разрушенного социального порядка в эмоциональное топливо фашистской политики.
Мисик обращает внимание на то, что часто упускается из виду в традиционных описаниях фашизма: появление эмоциональной чумы, при которой обида, унижение, страх и жажда мести становятся заразными. Они распространяются через социальные сети, правые телеканалы, подкасты, митинги, церкви, онлайн-сообщества и, во всё большей степени, через государственные институты. Дело не просто в том, что люди сталкиваются с фашистскими идеями. Они живут в культурных аппаратах, которые учат их, как чувствовать.
Культура жестокости — это та сфера, где эта эмоциональная чума обретает публичную форму. Жестокость — не просто досадное излишество современного фашизма; это одна из его центральных педагогических практик. Мигрантов публично унижают. Над уязвимыми людьми издеваются. Женщин принижают. Протестующих представляют как врагов. Насилие прославляется как проявление силы. Политика становится продолжением войны. Нарушения лидером политических и моральных норм становятся источниками удовольствия именно потому, что его последователи воспринимают каждое прегрешение как собственное освобождение от обязательств демократии, эмпатии и взаимной ответственности.
Самое пугающее наблюдение Мисика заключается в том, что фашистское насилие укореняется задолго до того, как начинаются убийства. Сначала оно захватывает воображение. Люди учатся смеяться над жестокостью, затем восхищаться ею как проявлением подлинности, а в конечном итоге — эмоционально наслаждаться приносящим ей удовольствием. То же самое удовольствие сопутствует культуре лжи Трампа. Его последователям не всегда нужно верить лжи, чтобы получать от неё удовольствие; они могут осознавать её ложность и при этом наслаждаться нарушением норм, наблюдая, как сама истина подвергается насмешкам, а те, кто настаивает на ней, — унижению. Ложь становится демонстрацией власти, подтверждением того, что их лидер может нарушать самые элементарные нормы правдивости и подотчётности и радоваться тому, что ему это сходит с рук. В самом нарушении заключается острый кайф, общее удовольствие от пересечения черты, нарушения табу и принуждения других стать свидетелями этого зрелища. Жестокость и ложь начинают подпитывать друг друга: унижение превращается в развлечение, обман — в вызов, а нарушение норм — в доказательство подлинности. Культивируется не просто неверие в правду, а удовольствие от её уничтожения. В этот момент грань между воображением насилия, наслаждением его зрелищем и одобрением его как справедливости неуклонно стирается.
Именно эту сферу либеральные эвфемизмы не в состоянии охватить. Термин «конкурентный авторитаризм» описывает эрозию избирательных институтов; «откат демократии» фиксирует ослабление демократических норм; а «демократический фашизм» признает, что фашисты могут выигрывать выборы. То, с чем все три понятия не могут адекватно справиться, — это трансформация культуры и субъективности, в результате которой миллионы людей учатся воспринимать господство как свободу, расовую ненависть как патриотизм, невежество как подлинность, а жестокость как справедливость. Таким образом, стоящий перед нами вопрос заключается не просто в том, будут ли и дальше проводиться выборы. Он гораздо более тревожен: какие люди формируются внутри опустошённой оболочки демократии?
Выборы могут сохраняться, пока разрушается демократическая культура; законодательные органы могут оставаться, пока их власть опустошается; суды могут функционировать, пока судьи, отказывающиеся подчиняться политическим требованиям, подвергаются нападкам; а свобода может по-прежнему провозглашаться, пока университеты, журналисты, мигранты, протестующие и расовые меньшинства подвергаются запугиванию и репрессиям. Институты остаются, но их демократическая сущность опустошается, поскольку они всё в большей степени подчиняются требованиям авторитарной власти. Италия под руководством Мелони представляет собой один из вариантов этого процесса; «трампизм» — другой. Фашизм не повторяется механически. Он учится. Он адаптируется. Он меняет облик, присваивает язык демократии и проникает в те институты, которые стремится уничтожить. Неизменным остаётся лишь его ненависть к равенству, инакомыслию, взаимозависимости людей и самой демократии. Именно это делает современный фашизм столь опасным: он не всегда объявляет о своём приходе, упраздняя демократические институты; он может захватить их, проникнуть в них и обратить их авторитет против той самой демократической жизни, для защиты которой они были созданы."
— Henri Giroux
The Language of Complicity: When Liberalism Cannot Name Fascism
Art: The Eternal Tendency Toward Fascism | Centro Primo Levi
#global #politics
Das ist das Heil, das sie bringen! | John Heartfield
Это спасение, которое они несут! (1938), напечатано в 1957
Это спасение, которое они несут! (1938), напечатано в 1957
Правило двух стен
По возможности избегайте
траектории передвижения
бренной плоти
на пути разлёта
разного рода
взрывного происхождения
осколков.
Человеческое тело
удивительно хрупко.
Зачастую после обстрелов
снова где-то биение без остановки работавшего
сердца прекратилось,
умолкло.
Невротическое симулирование разной
степени летальности вариантов
развития будущего
переходит в навязчивое.
Бойтесь чужих революционных желаний.
Кто трансцеденции ищет — тот
(кто-то из них) её
рано или поздно
непременно найдёт.
А с ним(и)
и миллионы
ничего
(сознательно)
(хотя большую часть жизни
мы спим наяву — мы вроде как
есть, но нас нет,
так что
можно считать,
что во сне) не
выбиравших и
не подписывавшихся
случайных жертв
раньше времени
Вечность обрящут.
#авторское
По возможности избегайте
траектории передвижения
бренной плоти
на пути разлёта
разного рода
взрывного происхождения
осколков.
Человеческое тело
удивительно хрупко.
Зачастую после обстрелов
снова где-то биение без остановки работавшего
сердца прекратилось,
умолкло.
Невротическое симулирование разной
степени летальности вариантов
развития будущего
переходит в навязчивое.
Бойтесь чужих революционных желаний.
Кто трансцеденции ищет — тот
(кто-то из них) её
рано или поздно
непременно найдёт.
А с ним(и)
и миллионы
ничего
(сознательно)
(хотя большую часть жизни
мы спим наяву — мы вроде как
есть, но нас нет,
так что
можно считать,
что во сне) не
выбиравших и
не подписывавшихся
случайных жертв
раньше времени
Вечность обрящут.
#авторское
Пустота квантифицированного «Я»
Обзор книги Хан Бён-Чхоля «Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power» Ричардом Хортоном для журнала The Lancet.
"«Психополитика: неолиберализм и новые технологии власти» открывается строкой, которая должна заставить всех нас сделать паузу. «Свобода окажется всего лишь интерлюдией». В последние годы утверждения о «конце» чего-либо не пользуются успехом. Конец истории? Можем только желать. Однако аргументы Хана заслуживают внимания, поскольку его критика направлена против некоторых из самых дорогих для медицинской науки принципов. Он утверждает, что эпоха постоянно растущих объёмов данных ограничивает свободы человека. Неужели он ошибается? Журнал The Lancet стремится публиковать новые данные, способные способствовать улучшению здоровья. Лучшее здоровье означает большую свободу — более долгую жизнь или меньшую степень недееспособности — а большая свобода позволяет вам жить так, как вы того желаете. Однако Хан отнёсся бы к такому обоснованию скептически. Он считает, что вера в ценность данных несёт в себе миф — о том, что всё в нашей жизни поддаётся расчёту и контролю.
Он описывает (первое) Просвещение как период, в котором разум был признан отличительной чертой человечества. Сегодняшнее второе Просвещение, по его мнению, возвышает значение данных, особенно больших данных, и представляет собой «эпоху без разума». Нам часто говорят, что мы живём в эпоху, обещающую прозрачность, — в новую эру прозрения. Но это утверждение не может быть верным. Сами по себе данные не дают нам представления о нашем мире. «Квантифицированное (околичествённое) ‘Я’» ничего не говорит нам о моральных аспектах нашей жизни. Хранение и извлечение информации — это не то же самое, что запоминание и интерпретация. Большие данные — это всего лишь разновидность элементарных знаний. Хан подвергает критике иллюзию безграничной свободы и коммуникации, в существовании которой мы сами себя убедили. Свободы, которые мы создали, на самом деле являются свободами для саморазоблачения. Технологии привели к «диктатуре эмоций». Во время звонков в Teams я могу ставить лайки, выражать любовь, аплодировать и смеяться. Нашим эмоциям придаётся всё большее значение. Является ли это действительно свободой?
Я помню, как компьютеры впервые появились в наших редакциях и как Интернет позволил нам отправлять электронные письма. Сегодня у нас под рукой находятся инструменты искусственного интеллекта. Создают ли эти технологии культуру безграничной свободы и открытого общения? Или же они являются инструментами контроля и слежки? Хан склоняется к последнему. Прозрачность не только не способствует подотчётности, но и просто поощряет конформизм и подавляет отклонения — «насилие консенсуса». В цифровых сетях все наблюдают за всеми. Многие из нас стали опасаться такого рода свободы.
Появляются признаки того, что свобода навязывается нам способами, которые вызывают у нас дискомфорт. Некоторые наблюдатели в настоящее время приходят к выводу, что стимулы к самооптимизации и самоэксплуатации в социальных сетях способствуют возникновению кризиса в сфере психического и физического здоровья. Стремление устранить слабости и неэффективность ради повышения производительности носит разрушительный характер — «насилие позитивности… разрушает человеческую душу».
Хан высказывает мнение, что мы живём в условиях изоляции, в «дисциплинарном обществе». Цель правительств заключается в укреплении физического и психологического здоровья ради экономической выгоды. Показатели здоровья — рождаемость, смертность, ожидаемая продолжительность жизни, ожидаемая продолжительность здоровой жизни, летальность, выживаемость, потерянные годы жизни, годы жизни с инвалидностью и годы жизни, скорректированные с учётом инвалидности — на самом деле являются показателями, используемыми государством для политического регулирования.
Мировоззрение Хана мрачно. Он утверждает, что многие люди практически не проявляют реального интереса к политике. Они — мы — живём в «демократии зрителей». Наше участие ограничивается выражением недовольства и жалобами. В ответ на это он утверждает, что каждый из нас должен задуматься о том, как мы могли бы переизобрести свободу. Рецепт Хана: самореализация вместе с другими. Вместо того чтобы возвышать каузальность (причинностность) до уровня высшего знания, обратите внимание на реципрокность (взаимность) — необходимые связи между нами. Он также призывает больше людей отходить от общепринятого мнения и требовать своей свободы выбора. «Сейчас как никогда ранее необходимо укреплять еретическое сознание»."
Отрывки из Psychopolitics:
• Капитализм как религия
• Christmas, Every Day
#книги #culture
Обзор книги Хан Бён-Чхоля «Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power» Ричардом Хортоном для журнала The Lancet.
"«Психополитика: неолиберализм и новые технологии власти» открывается строкой, которая должна заставить всех нас сделать паузу. «Свобода окажется всего лишь интерлюдией». В последние годы утверждения о «конце» чего-либо не пользуются успехом. Конец истории? Можем только желать. Однако аргументы Хана заслуживают внимания, поскольку его критика направлена против некоторых из самых дорогих для медицинской науки принципов. Он утверждает, что эпоха постоянно растущих объёмов данных ограничивает свободы человека. Неужели он ошибается? Журнал The Lancet стремится публиковать новые данные, способные способствовать улучшению здоровья. Лучшее здоровье означает большую свободу — более долгую жизнь или меньшую степень недееспособности — а большая свобода позволяет вам жить так, как вы того желаете. Однако Хан отнёсся бы к такому обоснованию скептически. Он считает, что вера в ценность данных несёт в себе миф — о том, что всё в нашей жизни поддаётся расчёту и контролю.
Он описывает (первое) Просвещение как период, в котором разум был признан отличительной чертой человечества. Сегодняшнее второе Просвещение, по его мнению, возвышает значение данных, особенно больших данных, и представляет собой «эпоху без разума». Нам часто говорят, что мы живём в эпоху, обещающую прозрачность, — в новую эру прозрения. Но это утверждение не может быть верным. Сами по себе данные не дают нам представления о нашем мире. «Квантифицированное (околичествённое) ‘Я’» ничего не говорит нам о моральных аспектах нашей жизни. Хранение и извлечение информации — это не то же самое, что запоминание и интерпретация. Большие данные — это всего лишь разновидность элементарных знаний. Хан подвергает критике иллюзию безграничной свободы и коммуникации, в существовании которой мы сами себя убедили. Свободы, которые мы создали, на самом деле являются свободами для саморазоблачения. Технологии привели к «диктатуре эмоций». Во время звонков в Teams я могу ставить лайки, выражать любовь, аплодировать и смеяться. Нашим эмоциям придаётся всё большее значение. Является ли это действительно свободой?
Я помню, как компьютеры впервые появились в наших редакциях и как Интернет позволил нам отправлять электронные письма. Сегодня у нас под рукой находятся инструменты искусственного интеллекта. Создают ли эти технологии культуру безграничной свободы и открытого общения? Или же они являются инструментами контроля и слежки? Хан склоняется к последнему. Прозрачность не только не способствует подотчётности, но и просто поощряет конформизм и подавляет отклонения — «насилие консенсуса». В цифровых сетях все наблюдают за всеми. Многие из нас стали опасаться такого рода свободы.
Появляются признаки того, что свобода навязывается нам способами, которые вызывают у нас дискомфорт. Некоторые наблюдатели в настоящее время приходят к выводу, что стимулы к самооптимизации и самоэксплуатации в социальных сетях способствуют возникновению кризиса в сфере психического и физического здоровья. Стремление устранить слабости и неэффективность ради повышения производительности носит разрушительный характер — «насилие позитивности… разрушает человеческую душу».
Хан высказывает мнение, что мы живём в условиях изоляции, в «дисциплинарном обществе». Цель правительств заключается в укреплении физического и психологического здоровья ради экономической выгоды. Показатели здоровья — рождаемость, смертность, ожидаемая продолжительность жизни, ожидаемая продолжительность здоровой жизни, летальность, выживаемость, потерянные годы жизни, годы жизни с инвалидностью и годы жизни, скорректированные с учётом инвалидности — на самом деле являются показателями, используемыми государством для политического регулирования.
Мировоззрение Хана мрачно. Он утверждает, что многие люди практически не проявляют реального интереса к политике. Они — мы — живём в «демократии зрителей». Наше участие ограничивается выражением недовольства и жалобами. В ответ на это он утверждает, что каждый из нас должен задуматься о том, как мы могли бы переизобрести свободу. Рецепт Хана: самореализация вместе с другими. Вместо того чтобы возвышать каузальность (причинностность) до уровня высшего знания, обратите внимание на реципрокность (взаимность) — необходимые связи между нами. Он также призывает больше людей отходить от общепринятого мнения и требовать своей свободы выбора. «Сейчас как никогда ранее необходимо укреплять еретическое сознание»."
Отрывки из Psychopolitics:
• Капитализм как религия
• Christmas, Every Day
#книги #culture
Nargaroth - Manchmal Wenn Sie Schläft
YouTube
Manchmal Wenn Sie Schläft (In Musikalisch Differenter Und Kristalliner Lebensform)
Provided to YouTube by The Orchard Enterprises
Manchmal Wenn Sie Schläft (In Musikalisch Differenter Und Kristalliner Lebensform) · Nargaroth · Rene Wagner
Geliebte Des Regens
℗ 2022 Nargaroth
Released on: 2003-11-03
Music Publisher: Season of Mist…
Manchmal Wenn Sie Schläft (In Musikalisch Differenter Und Kristalliner Lebensform) · Nargaroth · Rene Wagner
Geliebte Des Regens
℗ 2022 Nargaroth
Released on: 2003-11-03
Music Publisher: Season of Mist…
Понедельничный прошлонедельник
(07/09 — 20/09)
1. Политика поперёк собственным интересам (Такман) (1), (2), (3)
2. Сегодня-завтра-навсегда (авторское)
3. Что такое slop (Силби и Хэртцог) (1), (2), (3), (4), (5)
4. Все под присмотром машин любящей благодати (Маркофф, Бротиган)
5. Культурная экология социальных медиа (Ачерби)
6. Фашизм конца времён (Кляйн и Тэйлор) (1), (2), (3)
7. Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (Жиру) (1), (2), (3)
8. Правило двух стен (авторское)
9. Пустота квантифицированного «Я» (Хан, Хортон)
-----
𓂀
• Iszoloscope - Inseparable from the Void
• Теория похотливых инопланетян
• How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
• Das ist das Heil, das sie bringen!
• MMMD - Hagazussa madichon
• Nargaroth - Manchmal Wenn Sie Schläft
-----
Сбор на инструменты для хранителей неба из 225 ЗРП, и аптечку с ножницами для ребят из «Хартии».
-----
✧ Монобанка волонтёра ✧
Карта:
4874 1000 3237 4939
----
Не хватает 8 468 грн.
Ну а вдруг кто-то ещё не отметился, но желает.
-----
Art: Devouring of the Odalisque | Hannah Flowers
#monday
(07/09 — 20/09)
1. Политика поперёк собственным интересам (Такман) (1), (2), (3)
2. Сегодня-завтра-навсегда (авторское)
3. Что такое slop (Силби и Хэртцог) (1), (2), (3), (4), (5)
4. Все под присмотром машин любящей благодати (Маркофф, Бротиган)
5. Культурная экология социальных медиа (Ачерби)
6. Фашизм конца времён (Кляйн и Тэйлор) (1), (2), (3)
7. Язык соучастия: когда либерализм не может назвать фашизм (Жиру) (1), (2), (3)
8. Правило двух стен (авторское)
9. Пустота квантифицированного «Я» (Хан, Хортон)
-----
𓂀
• Iszoloscope - Inseparable from the Void
• Теория похотливых инопланетян
• How modern fascism works | End Times Fascism | Naomi Klein and Astra Taylor
• Das ist das Heil, das sie bringen!
• MMMD - Hagazussa madichon
• Nargaroth - Manchmal Wenn Sie Schläft
-----
Сбор на инструменты для хранителей неба из 225 ЗРП, и аптечку с ножницами для ребят из «Хартии».
-----
✧ Монобанка волонтёра ✧
Карта:
4874 1000 3237 4939
----
Не хватает 8 468 грн.
Ну а вдруг кто-то ещё не отметился, но желает.
-----
Art: Devouring of the Odalisque | Hannah Flowers
#monday
