Второе Осевое время (7)
(предыдущее)
Уход за почвой
Семейная ферма моих родителей, которая в настоящее время функционирует как кооператив с управляющим владением *[steward ownership] , является одним из многих таких «островков», которые со временем превратились в узлы гораздо более обширной экосистемы возрождения сельского хозяйства и цивилизации.
-----
* Модель «управляющего владения» определяет структуру собственности компании таким образом, что экономические права (связанные с денежными средствами) отделены от прав голоса (связанных с полномочиями по принятию решений). Она считается альтернативой моделям, основанным на приоритете интересов акционеров. Steward ownership может быть реализована с использованием различных организационно-правовых форм в зависимости от типа компании и юрисдикции.
-----
Однажды, когда мне было 16 лет, я вернулся из школы и увидел, что наша ферма охвачена пламенем. Большая часть фермерского дома, построенного 250 лет назад, уже сгорела дотла. Увидев мир, в котором я жил до этого момента, превратившимся в горящую груду обломков, я почувствовал, будто у меня из-под ног выдёргивают землю. На следующий день мой дед, которому тогда было 87 лет и который, как оказалось, находился на последней неделе своей жизни, приехал на ферму в последний раз. Выйдя из машины, он даже не обернулся в сторону всё ещё горящих обломков. Он сразу подошёл к моему отцу, который был занят уборкой. Взяв его за руку, он сказал: «Подними голову, сынок. Смотри вперёд!»
«Фермер, который берётся за плуг, — продолжил он, — должен смотреть вперёд».
Такое отношение — направлять своё внимание не на утрату, а на новый горизонт возможностей — произвело на меня неизгладимое впечатление. Сегодня в пламени мы видим не просто ферму, а всю планету и наши разнообразные цивилизационные структуры. Однако мы не можем обеспечить процветание человечества на истощённой почве, которая разрушается изнутри. Именно перед таким порогом мы сейчас стоим. ИИ подносит нам зеркало. Что мы видим? Самих себя. Мы видим моноэпистемическую структуру, разделение на субъект и объект, которое мы слишком долго коллективно воплощали в жизнь и которое по-прежнему лежит в основе большинства наших институциональных моделей.
Вступаем ли мы во второе Осевое время? Мы наблюдаем начало сдвига в сознании, проявляющегося во многих формах. Один из них — это стремительно растущее недовольство существующим положением дел и ощущение, что сегодня требуются радикальные перемены. Другой проявляется в виде тихого движения бесчисленных местных инициатив и живых примеров по всему миру. Это глубокое ощущение будущего потенциала. Но этот потенциал нуждается в вашем активном участии. Он проявится только в том случае, если вы будете возделывать социальную почву как на межличностном, так и на коллективном уровнях, воображая и формируя новые практики и институты — именно так, как возник первый Осевой сдвиг.
Многие из этих живых примеров существуют на местном или региональном уровне. Некоторые обретают форму в трещинах старых институтов. Если мы соединим, поддержим и сплетём эти «островки», мы сможем создать потенциал для изменения структуры сознания на уровне целого. Почему? Потому что углубление нашего нынешнего разлома создаёт пространство для возможного сознательного перехода от интеллекта без внутренней глубины к интеллекту с внутренней глубиной. От паттерна без присутствия к паттерну с присутствием.
Это не произойдёт завтра и не произойдёт сразу. Это потребует реальной работы. Но жить на этой планете в этот осевой переломный момент, когда мы видим потенциал как для краха цивилизации, так и для её глубокого возрождения, и, таким образом, быть частью поколения, у которого есть возможность склонить чашу весов в ту или иную сторону, — это, пожалуй, самый значимый дар, на который только можно надеяться.
Мой отец не форсировал урожай. Он ухаживал за почвой. Он верил, что если почва будет в порядке, то всё, что должно вырасти, обязательно вырастет."
— Otto Scharmer
We May Be Entering A Second Axial Age
Art: Germination | Ricardo Levins Morales Art Studio
#global #ai #cognition
(предыдущее)
Уход за почвой
Семейная ферма моих родителей, которая в настоящее время функционирует как кооператив с управляющим владением *[steward ownership] , является одним из многих таких «островков», которые со временем превратились в узлы гораздо более обширной экосистемы возрождения сельского хозяйства и цивилизации.
-----
* Модель «управляющего владения» определяет структуру собственности компании таким образом, что экономические права (связанные с денежными средствами) отделены от прав голоса (связанных с полномочиями по принятию решений). Она считается альтернативой моделям, основанным на приоритете интересов акционеров. Steward ownership может быть реализована с использованием различных организационно-правовых форм в зависимости от типа компании и юрисдикции.
-----
Однажды, когда мне было 16 лет, я вернулся из школы и увидел, что наша ферма охвачена пламенем. Большая часть фермерского дома, построенного 250 лет назад, уже сгорела дотла. Увидев мир, в котором я жил до этого момента, превратившимся в горящую груду обломков, я почувствовал, будто у меня из-под ног выдёргивают землю. На следующий день мой дед, которому тогда было 87 лет и который, как оказалось, находился на последней неделе своей жизни, приехал на ферму в последний раз. Выйдя из машины, он даже не обернулся в сторону всё ещё горящих обломков. Он сразу подошёл к моему отцу, который был занят уборкой. Взяв его за руку, он сказал: «Подними голову, сынок. Смотри вперёд!»
«Фермер, который берётся за плуг, — продолжил он, — должен смотреть вперёд».
Такое отношение — направлять своё внимание не на утрату, а на новый горизонт возможностей — произвело на меня неизгладимое впечатление. Сегодня в пламени мы видим не просто ферму, а всю планету и наши разнообразные цивилизационные структуры. Однако мы не можем обеспечить процветание человечества на истощённой почве, которая разрушается изнутри. Именно перед таким порогом мы сейчас стоим. ИИ подносит нам зеркало. Что мы видим? Самих себя. Мы видим моноэпистемическую структуру, разделение на субъект и объект, которое мы слишком долго коллективно воплощали в жизнь и которое по-прежнему лежит в основе большинства наших институциональных моделей.
Вступаем ли мы во второе Осевое время? Мы наблюдаем начало сдвига в сознании, проявляющегося во многих формах. Один из них — это стремительно растущее недовольство существующим положением дел и ощущение, что сегодня требуются радикальные перемены. Другой проявляется в виде тихого движения бесчисленных местных инициатив и живых примеров по всему миру. Это глубокое ощущение будущего потенциала. Но этот потенциал нуждается в вашем активном участии. Он проявится только в том случае, если вы будете возделывать социальную почву как на межличностном, так и на коллективном уровнях, воображая и формируя новые практики и институты — именно так, как возник первый Осевой сдвиг.
Многие из этих живых примеров существуют на местном или региональном уровне. Некоторые обретают форму в трещинах старых институтов. Если мы соединим, поддержим и сплетём эти «островки», мы сможем создать потенциал для изменения структуры сознания на уровне целого. Почему? Потому что углубление нашего нынешнего разлома создаёт пространство для возможного сознательного перехода от интеллекта без внутренней глубины к интеллекту с внутренней глубиной. От паттерна без присутствия к паттерну с присутствием.
Это не произойдёт завтра и не произойдёт сразу. Это потребует реальной работы. Но жить на этой планете в этот осевой переломный момент, когда мы видим потенциал как для краха цивилизации, так и для её глубокого возрождения, и, таким образом, быть частью поколения, у которого есть возможность склонить чашу весов в ту или иную сторону, — это, пожалуй, самый значимый дар, на который только можно надеяться.
Мой отец не форсировал урожай. Он ухаживал за почвой. Он верил, что если почва будет в порядке, то всё, что должно вырасти, обязательно вырастет."
— Otto Scharmer
We May Be Entering A Second Axial Age
Art: Germination | Ricardo Levins Morales Art Studio
#global #ai #cognition
▶️ Rammstein - Donaukinder
Donauquell dein Aderlass
Дунай, твоё кровопускание
Wo Trost und Leid zerfließen
Где сливаются утешение и скорбь
Nichts Gutes liegt verborgen, nass
Ничего хорошего не скрывается, мокрого
In deinen feuchten Wiesen
На твоих сырых лугах
Keiner weiß, was hier geschah
Никто не знает, что здесь произошло
Die Fluten rostig rot
Воды ржаво-красные
Die Fische waren atemlos
Рыбы задыхались
Und alle Schwäne tot
А все лебеди были мертвы
An den Ufern in den Wiesen
На берегах, на лугах
Die Tiere wurden krank
Животные заболели
Aus den Auen, in den Fluss
Из пойм в реку
Trieb abscheulicher Gestank
Несло отвратительное зловоние
[припев]
Wo sind die Kinder?
Где дети?
Niemand weiß, was hier gescheh'n
Никто не знает, что здесь произошло
Keiner hat etwas gesehen
Никто ничего не видел
Wo sind die Kinder?
Где дети?
Niemand hat etwas gesehen
Никто ничего не видел
Mütter standen bald am Strom
Вскоре матери встали у реки
Und weinten eine Flut
И проливали потоки слёз
Auf die Felder, durch die Deiche
Над полями, через дамбы
Stieg das Leid in alle Teiche
Печаль поднялась в каждый пруд
Schwarze Fahnen auf der Stadt
Чёрные флаги над городом
Alle Ratten fett und satt
Все крысы — толстые и сытые
Die Brunnen giftig allerort
Колодцы повсюду отравлены
Und die Menschen zogen fort
И люди ушли
[припев]
Donauquell dein Aderlass
Дунай, твоё кровопускание
Wo Trost und Leid zerfließen
Где сливаются утешение и скорбь
Nichts Gutes liegt verborgen, nass
Ничего хорошего не скрывается, мокрого
In deinen feuchten Wiesen
На твоих сырых лугах
[припев]
2000 Baia Mare cyanide spill
Donauquell dein Aderlass
Дунай, твоё кровопускание
Wo Trost und Leid zerfließen
Где сливаются утешение и скорбь
Nichts Gutes liegt verborgen, nass
Ничего хорошего не скрывается, мокрого
In deinen feuchten Wiesen
На твоих сырых лугах
Keiner weiß, was hier geschah
Никто не знает, что здесь произошло
Die Fluten rostig rot
Воды ржаво-красные
Die Fische waren atemlos
Рыбы задыхались
Und alle Schwäne tot
А все лебеди были мертвы
An den Ufern in den Wiesen
На берегах, на лугах
Die Tiere wurden krank
Животные заболели
Aus den Auen, in den Fluss
Из пойм в реку
Trieb abscheulicher Gestank
Несло отвратительное зловоние
[припев]
Wo sind die Kinder?
Где дети?
Niemand weiß, was hier gescheh'n
Никто не знает, что здесь произошло
Keiner hat etwas gesehen
Никто ничего не видел
Wo sind die Kinder?
Где дети?
Niemand hat etwas gesehen
Никто ничего не видел
Mütter standen bald am Strom
Вскоре матери встали у реки
Und weinten eine Flut
И проливали потоки слёз
Auf die Felder, durch die Deiche
Над полями, через дамбы
Stieg das Leid in alle Teiche
Печаль поднялась в каждый пруд
Schwarze Fahnen auf der Stadt
Чёрные флаги над городом
Alle Ratten fett und satt
Все крысы — толстые и сытые
Die Brunnen giftig allerort
Колодцы повсюду отравлены
Und die Menschen zogen fort
И люди ушли
[припев]
Donauquell dein Aderlass
Дунай, твоё кровопускание
Wo Trost und Leid zerfließen
Где сливаются утешение и скорбь
Nichts Gutes liegt verborgen, nass
Ничего хорошего не скрывается, мокрого
In deinen feuchten Wiesen
На твоих сырых лугах
[припев]
2000 Baia Mare cyanide spill
Илон Маск и политика фашизма триллионеров (1)
"Илон Маск — это не столько аберрация, сколько гротескный побочный продукт капиталистического строя, который превращает неравенство в добродетель, эксплуатацию — в зрелище, а свои самые глубокие провалы принимает за величайшие успехи. Медиа-ажиотаж вокруг перспективы того, что Маск станет первым в мире триллионером, не является прославлением человеческого прогресса или индивидуальной инициативы. Это симптом более глубокого социального и политического кризиса, который обнажает силу классовых привилегий, разлагающие силы гангстерского капитализма и культуру, все менее способную отличать богатство от ценности или эксплуатацию от процветания человечества.
Маск является симптомом гниения капиталистической системы, порождающей ошеломляющее неравенство и одновременно концентрирующей богатство и власть в руках крошечной элиты, чьи состояния зависят не просто от рынков, но и от государственных субсидий, коллективного труда, социальных институтов и общих ресурсов — всего того, что поддерживается авторитарной культурой, пронизанной идеями превосходства белой расы, ультранационализма и мобилизующих страстей фашистской политики, особенно в эпоху Трампа. Как утверждает Дэн Динелло, Маск стал «аватаром хаоса, жестокости и смерти». С этим описанием трудно не согласиться. Как иначе понять его роль в качестве главного исполнителя воли Трампа?
В данном случае самый богатый человек мира сыграл решающую роль в закрытии и сокращении финансирования Агентства США по международной гуманитарной помощи (USAID). Безусловно, USAID воплощало в себе противоречия американской власти. С одной стороны, оно финансировало жизненно важные глобальные программы в области здравоохранения и гуманитарной помощи, с другой — функционировало как инструмент «мягкой силы» США, продвигая программы развития и политические договоренности, зачастую соответствующие американским геополитическим и экономическим интересам. Его история напоминает нам, что гуманитарная деятельность в условиях капитализма нередко была тесно связана с имперскими интересами и определялась в равной степени как императивами власти и прибыли, так и требованиями справедливости и человеческими нуждами. Однако признание этих противоречий ни в коей мере не умаляет катастрофических последствий ликвидации агентства. Последствия оказались практически невообразимыми. Бекки Феррейра отмечает, что:
Согласно моделям мониторинга, коллапс USAID, возможно, уже привёл к 762 000 предотвратимых смертей, 500 000 из которых пришлось на детей, а сокращения бюджета могут привести к более чем девяти миллионам предотвратимых смертей к 2030 году, согласно исследованию, опубликованному в феврале 2026 года… [Кроме того], после закрытия USAID в почти тысяче административных регионов по всей Африке наблюдался резкий рост вероятности насилия, остроты конфликтов и их смертоносности.
Однако мифология, окружающая Маска, стирает эти социальные основы. Миллиардер, добившийся успеха собственными силами, превращается в героическую фигуру, в то время как работники, государственные инвестиции и демократические институты, которые сделали его состояние возможным, исчезают из поля зрения. Дженни Критара права, утверждая, что «Илон Маск стал символом успеха! Однако на самом деле он — не более чем символ неравенства и эксплуатации. Ни один миллиардер не создал своё богатство в одиночку. За каждой корпоративной империей стоят работники, государственная инфраструктура, университеты, исследовательские программы, природные ресурсы и целые общества».
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
"Илон Маск — это не столько аберрация, сколько гротескный побочный продукт капиталистического строя, который превращает неравенство в добродетель, эксплуатацию — в зрелище, а свои самые глубокие провалы принимает за величайшие успехи. Медиа-ажиотаж вокруг перспективы того, что Маск станет первым в мире триллионером, не является прославлением человеческого прогресса или индивидуальной инициативы. Это симптом более глубокого социального и политического кризиса, который обнажает силу классовых привилегий, разлагающие силы гангстерского капитализма и культуру, все менее способную отличать богатство от ценности или эксплуатацию от процветания человечества.
Маск является симптомом гниения капиталистической системы, порождающей ошеломляющее неравенство и одновременно концентрирующей богатство и власть в руках крошечной элиты, чьи состояния зависят не просто от рынков, но и от государственных субсидий, коллективного труда, социальных институтов и общих ресурсов — всего того, что поддерживается авторитарной культурой, пронизанной идеями превосходства белой расы, ультранационализма и мобилизующих страстей фашистской политики, особенно в эпоху Трампа. Как утверждает Дэн Динелло, Маск стал «аватаром хаоса, жестокости и смерти». С этим описанием трудно не согласиться. Как иначе понять его роль в качестве главного исполнителя воли Трампа?
В данном случае самый богатый человек мира сыграл решающую роль в закрытии и сокращении финансирования Агентства США по международной гуманитарной помощи (USAID). Безусловно, USAID воплощало в себе противоречия американской власти. С одной стороны, оно финансировало жизненно важные глобальные программы в области здравоохранения и гуманитарной помощи, с другой — функционировало как инструмент «мягкой силы» США, продвигая программы развития и политические договоренности, зачастую соответствующие американским геополитическим и экономическим интересам. Его история напоминает нам, что гуманитарная деятельность в условиях капитализма нередко была тесно связана с имперскими интересами и определялась в равной степени как императивами власти и прибыли, так и требованиями справедливости и человеческими нуждами. Однако признание этих противоречий ни в коей мере не умаляет катастрофических последствий ликвидации агентства. Последствия оказались практически невообразимыми. Бекки Феррейра отмечает, что:
Согласно моделям мониторинга, коллапс USAID, возможно, уже привёл к 762 000 предотвратимых смертей, 500 000 из которых пришлось на детей, а сокращения бюджета могут привести к более чем девяти миллионам предотвратимых смертей к 2030 году, согласно исследованию, опубликованному в феврале 2026 года… [Кроме того], после закрытия USAID в почти тысяче административных регионов по всей Африке наблюдался резкий рост вероятности насилия, остроты конфликтов и их смертоносности.
Однако мифология, окружающая Маска, стирает эти социальные основы. Миллиардер, добившийся успеха собственными силами, превращается в героическую фигуру, в то время как работники, государственные инвестиции и демократические институты, которые сделали его состояние возможным, исчезают из поля зрения. Дженни Критара права, утверждая, что «Илон Маск стал символом успеха! Однако на самом деле он — не более чем символ неравенства и эксплуатации. Ни один миллиардер не создал своё богатство в одиночку. За каждой корпоративной империей стоят работники, государственная инфраструктура, университеты, исследовательские программы, природные ресурсы и целые общества».
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
CounterPunch.org
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
Elon Musk is less an aberration than the grotesque byproduct of a capitalist order that converts inequality into virtue, exploitation into spectacle, and mistakes its own deepest failures for its greatest successes. The media frenzy surrounding the prospect…
Илон Маск и политика фашизма триллионеров (2)
(начало)
В то же время восхождение Маска демонстрирует силу культуры и общественной педагогики, которые нормализуют и прославляют колоссальное неравенство в богатстве и власти. В обществе, пронизанном мифами о предпринимательском гении и безграничном успехе, крайняя концентрация богатства и власти узаконивается как объект восхищения, а не возмущения. Скандал заключается не просто в том, что один человек может обладать большим богатством, чем целые страны, в то время как миллионы людей с трудом выживают и обречены на угрожающую жизни нищету и отсутствие надлежащего медицинского обслуживания.
Как ясно показывает Томас Пикетти в книге «Капитал в XXI веке», людей учат воспринимать гротескный дисбаланс и ошеломляющие уровни неравенства и власти как нечто естественное, неизбежное и даже желательное. Здесь действует политика, которая нормализует экономическую несправедливость, одновременно деполитизируя любую попытку проанализировать её и привлечь к ответственности систему и отдельных лиц за её распространение. Неудивительно, что Маск рассматривает эмпатию как угрозу авторитарной этике белого христианского национализма и относится к свободе слова как к одноразовому принципу, полезному лишь тогда, когда он служит интересам власти.
В этих условиях неравенство превращается в зрелище, поддерживаемое пагубной общественной педагогикой, в рамках которой эксплуатация переименовывается в «достижение», а сама демократия оказывается под угрозой, поскольку экономическая власть всё в большей степени определяет политику, общественный дискурс и повседневную жизнь. Восхваление богатства Маска со стороны СМИ — это не беспристрастная журналистика. Оно учит людей восхищаться концентрацией богатства, которую предыдущие поколения сочли бы непристойной. Оно превращает плутократию в объект стремления, а лишение средств к существованию — в личную неудачу, а не в общественную несправедливость. В таких условиях частные вопросы, укорененные в дискурсе о знаменитостях, отрываются от более широких систем власти и неравенства, которые их порождают. Однако для понимания привлекательности Маска необходимо проанализировать зрелище, посредством которого организуется и легитимизируется его власть.
Зрелище [spectacle] в эпоху Маска больше не служит просто средством отвлечения внимания. Оно стало способом управления. Маск понимает, что сегодня власть зависит не столько от убеждения людей, сколько от захвата каналов внимания, через которые люди воспринимают саму реальность. Миллиардер больше не является просто владельцем капитала. Он — инженер внимания, куратор эмоций и архитектор общественного воображения.
То, что Дебор когда-то назвал «обществом спектакля», вступило в новую фазу. Спектакль больше не ограничивается телеэкранами, политическими митингами или рекламными кампаниями. Сегодня он встроен в алгоритмы, которые организуют желания, формируют восприятие и поощряют возмущение [outrage]. Во вселенной Маска сама видимость становится властью. Каждая провокация, теория заговора, расистский намёк или театральный жест подпитывают экономику внимания, в которой шок вытесняет мысль, а скандальная известность становится неотличимой от авторитета.
Зрелище больше не скрывает господства. Оно придает ему ореол величия. Богатство предстаёт как гениальность, жестокость — как аутентичность, а разрушение демократических институтов — как доказательство мужества. Политика превращается в спектакль, в то время как общественная сфера превращается в рынок эмоций, построенный на страхе, обиде и искусственно созданных претензиях.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
(начало)
В то же время восхождение Маска демонстрирует силу культуры и общественной педагогики, которые нормализуют и прославляют колоссальное неравенство в богатстве и власти. В обществе, пронизанном мифами о предпринимательском гении и безграничном успехе, крайняя концентрация богатства и власти узаконивается как объект восхищения, а не возмущения. Скандал заключается не просто в том, что один человек может обладать большим богатством, чем целые страны, в то время как миллионы людей с трудом выживают и обречены на угрожающую жизни нищету и отсутствие надлежащего медицинского обслуживания.
Как ясно показывает Томас Пикетти в книге «Капитал в XXI веке», людей учат воспринимать гротескный дисбаланс и ошеломляющие уровни неравенства и власти как нечто естественное, неизбежное и даже желательное. Здесь действует политика, которая нормализует экономическую несправедливость, одновременно деполитизируя любую попытку проанализировать её и привлечь к ответственности систему и отдельных лиц за её распространение. Неудивительно, что Маск рассматривает эмпатию как угрозу авторитарной этике белого христианского национализма и относится к свободе слова как к одноразовому принципу, полезному лишь тогда, когда он служит интересам власти.
В этих условиях неравенство превращается в зрелище, поддерживаемое пагубной общественной педагогикой, в рамках которой эксплуатация переименовывается в «достижение», а сама демократия оказывается под угрозой, поскольку экономическая власть всё в большей степени определяет политику, общественный дискурс и повседневную жизнь. Восхваление богатства Маска со стороны СМИ — это не беспристрастная журналистика. Оно учит людей восхищаться концентрацией богатства, которую предыдущие поколения сочли бы непристойной. Оно превращает плутократию в объект стремления, а лишение средств к существованию — в личную неудачу, а не в общественную несправедливость. В таких условиях частные вопросы, укорененные в дискурсе о знаменитостях, отрываются от более широких систем власти и неравенства, которые их порождают. Однако для понимания привлекательности Маска необходимо проанализировать зрелище, посредством которого организуется и легитимизируется его власть.
Зрелище [spectacle] в эпоху Маска больше не служит просто средством отвлечения внимания. Оно стало способом управления. Маск понимает, что сегодня власть зависит не столько от убеждения людей, сколько от захвата каналов внимания, через которые люди воспринимают саму реальность. Миллиардер больше не является просто владельцем капитала. Он — инженер внимания, куратор эмоций и архитектор общественного воображения.
То, что Дебор когда-то назвал «обществом спектакля», вступило в новую фазу. Спектакль больше не ограничивается телеэкранами, политическими митингами или рекламными кампаниями. Сегодня он встроен в алгоритмы, которые организуют желания, формируют восприятие и поощряют возмущение [outrage]. Во вселенной Маска сама видимость становится властью. Каждая провокация, теория заговора, расистский намёк или театральный жест подпитывают экономику внимания, в которой шок вытесняет мысль, а скандальная известность становится неотличимой от авторитета.
Зрелище больше не скрывает господства. Оно придает ему ореол величия. Богатство предстаёт как гениальность, жестокость — как аутентичность, а разрушение демократических институтов — как доказательство мужества. Политика превращается в спектакль, в то время как общественная сфера превращается в рынок эмоций, построенный на страхе, обиде и искусственно созданных претензиях.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
Илон Маск и политика фашизма триллионеров (3)
(предыдущее)
Однако богатство Маска неотделимо от той политики, которую оно делает возможной. Экономическая мощь такого масштаба не просто влияет на общественную жизнь; она перестраивает сами условия, при которых может существовать демократия. Политика Маска усугубляет эти опасности. Он использовал своё огромное состояние и контроль над цифровыми платформами для распространения конспирологических теорий, нападок на демократические институты и оказания поддержки крайне правым и националистическим движениям в Соединённых Штатах и за рубежом. Он перенял риторику расовой паники, усилил антисемитские и бело-националистические нарративы, продвигал аккаунты, распространяющие расистские теории заговора, и использовал X для легализации форм ненависти, которые когда-то были оттеснены на политическую периферию. Богатство такого масштаба носит не только экономический характер. Оно является политическим, культурным и педагогическим. Оно формирует общественное сознание, одновременно укрываясь от демократической подотчётности.
Маск олицетворяет нечто исторически новое: слияние культуры знаменитостей, алгоритмической власти и авторитарной политики в единую фигуру, чьё влияние простирается на целые страны и институты. Он — не просто капиталист с политическими взглядами. Он сам по себе является зрелищем, брендом, построенным на излишествах, провокациях и демонстрации преступания границ. Привлекательность таких фигур невозможно понять исключительно с экономической точки зрения. Её необходимо осмысливать также с эстетической позиции.
Сьюзан Зонтаг когда-то утверждала*, что фашистская эстетика превращает политику в опьяняющую драму стиля, ритуала и эмоциональной насыщенности. Привлекательность заключается не столько в идеях, сколько в ощущениях: в острых ощущениях власти, в соблазне силы, в гламуре нарушения норм. Маск обновляет эту традицию для цифровой эпохи. Он представляет себя в роли миллиардера-изгоя, бунтарского гения, не сдерживаемого нормами, законами или демократической подотчётностью. То, что он предлагает своим последователям, — это не просто политика, а эмоциональный опыт: удовольствие от принадлежности к движению, которое путает жестокость с мужеством, а господство — со свободой.
-----
* Fascinating Fascism | Сьюзен Зонтаг
-----
Величайший обман этого зрелища заключается в том, что оно привлекает внимание к Маску как личности, одновременно скрывая Маска как архитектора новой политической экономики. За меняющимися образами гения и мученика скрывается проект, направленный не просто на демонтаж отдельных частей общественной сферы, но и на их реорганизацию вокруг частной власти — интеграцию его компаний в государственную и военную инфраструктуру, ослабление институтов, призванных их регулировать, и превращение общественных ресурсов в двигатели олигархического богатства и влияния.
Возвышение Маска — это не триумф индивидуальной инициативы или предпринимательского гения. Это продукт социального порядка, в котором общественные ресурсы, государственные субсидии, коллективный труд и технологическая инфраструктура приватизируются и перенаправляются на обогащение крошечной олигархической элиты. Он презирает общественный договор, поскольку тот налагает обязательства на богатых и устанавливает демократические ограничения на власть. Как отмечают Куинн Слободиан и Бен Тарнофф в книге «Маскизм: руководство для сбитых с толку» (Muskism: A Guide for the Perplexed), вместо этого Маск продвигает ультраправую концепцию, которая объединяет государственную власть с технологическим контролем, ставит алгоритмическое управление выше демократической подотчётности и узаконивает расовую изоляцию в качестве принципа социального порядка. Политический проект Маска обещает свободу, одновременно порождая новые формы зависимости, и заявляет о демократизации технологий, хотя на самом деле концентрирует беспрецедентную власть в частных руках.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
(предыдущее)
Однако богатство Маска неотделимо от той политики, которую оно делает возможной. Экономическая мощь такого масштаба не просто влияет на общественную жизнь; она перестраивает сами условия, при которых может существовать демократия. Политика Маска усугубляет эти опасности. Он использовал своё огромное состояние и контроль над цифровыми платформами для распространения конспирологических теорий, нападок на демократические институты и оказания поддержки крайне правым и националистическим движениям в Соединённых Штатах и за рубежом. Он перенял риторику расовой паники, усилил антисемитские и бело-националистические нарративы, продвигал аккаунты, распространяющие расистские теории заговора, и использовал X для легализации форм ненависти, которые когда-то были оттеснены на политическую периферию. Богатство такого масштаба носит не только экономический характер. Оно является политическим, культурным и педагогическим. Оно формирует общественное сознание, одновременно укрываясь от демократической подотчётности.
Маск олицетворяет нечто исторически новое: слияние культуры знаменитостей, алгоритмической власти и авторитарной политики в единую фигуру, чьё влияние простирается на целые страны и институты. Он — не просто капиталист с политическими взглядами. Он сам по себе является зрелищем, брендом, построенным на излишествах, провокациях и демонстрации преступания границ. Привлекательность таких фигур невозможно понять исключительно с экономической точки зрения. Её необходимо осмысливать также с эстетической позиции.
Сьюзан Зонтаг когда-то утверждала*, что фашистская эстетика превращает политику в опьяняющую драму стиля, ритуала и эмоциональной насыщенности. Привлекательность заключается не столько в идеях, сколько в ощущениях: в острых ощущениях власти, в соблазне силы, в гламуре нарушения норм. Маск обновляет эту традицию для цифровой эпохи. Он представляет себя в роли миллиардера-изгоя, бунтарского гения, не сдерживаемого нормами, законами или демократической подотчётностью. То, что он предлагает своим последователям, — это не просто политика, а эмоциональный опыт: удовольствие от принадлежности к движению, которое путает жестокость с мужеством, а господство — со свободой.
-----
* Fascinating Fascism | Сьюзен Зонтаг
-----
Величайший обман этого зрелища заключается в том, что оно привлекает внимание к Маску как личности, одновременно скрывая Маска как архитектора новой политической экономики. За меняющимися образами гения и мученика скрывается проект, направленный не просто на демонтаж отдельных частей общественной сферы, но и на их реорганизацию вокруг частной власти — интеграцию его компаний в государственную и военную инфраструктуру, ослабление институтов, призванных их регулировать, и превращение общественных ресурсов в двигатели олигархического богатства и влияния.
Возвышение Маска — это не триумф индивидуальной инициативы или предпринимательского гения. Это продукт социального порядка, в котором общественные ресурсы, государственные субсидии, коллективный труд и технологическая инфраструктура приватизируются и перенаправляются на обогащение крошечной олигархической элиты. Он презирает общественный договор, поскольку тот налагает обязательства на богатых и устанавливает демократические ограничения на власть. Как отмечают Куинн Слободиан и Бен Тарнофф в книге «Маскизм: руководство для сбитых с толку» (Muskism: A Guide for the Perplexed), вместо этого Маск продвигает ультраправую концепцию, которая объединяет государственную власть с технологическим контролем, ставит алгоритмическое управление выше демократической подотчётности и узаконивает расовую изоляцию в качестве принципа социального порядка. Политический проект Маска обещает свободу, одновременно порождая новые формы зависимости, и заявляет о демократизации технологий, хотя на самом деле концентрирует беспрецедентную власть в частных руках.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
(продолжение)
#politics
Илон Маск и политика фашизма триллионеров (4)
(предыдущее)
Уилл Банч прав, утверждая, что Маск превратил X в глобальный канал распространения расовой вражды и политики белых националистов. Под предлогом защиты «свободы слова» он неоднократно продвигал ультраправых инфлюенсеров, восстанавливал заблокированные за разжигание ненависти аккаунты и популяризировал нарративы, в которых иммигранты и расовые меньшинства представляются как экзистенциальная угроза западной цивилизации. Незадолго до антииммигрантских беспорядков в Белфасте в 2026 году Маск поддержал призывы ультраправого агитатора Томми Робинсона к людям «выйти на улицы», добавив собственное обращение: «Только благодаря НЕОДНОКРАТНЫМ и ГРОМКИМ протестам произойдут какие-либо изменения!!» Последствия были незамедлительными и ужасающими: нападения на общины иммигрантов, публикация в сети адресов иммигрантов и поджоги их домов, а также формирование онлайн-культуры расовой ненависти, узаконенной и поддержанной самым богатым человеком в мире.
Зади Смит отметила, что пропагандистская машина фашизма когда-то опиралась на плакаты, радио и мегафоны — примитивные инструменты по сравнению с тем, чем сейчас располагает Илон Маск. Это сравнение поучительно. Сегодня опасность заключается не просто в экстремистских посланиях, а в инфраструктурах, которые их распространяют. Алгоритмы поощряют возмущение, синхронизируют эмоции и навязывают формы конформизма, которые зачастую действуют незаметно. Пропагандистская машина больше не кричит на граждан издалека. Она живёт в их карманах, формирует их желания и незаметно организует их страхи.
Маск возглавляет именно такую машину. X функционирует не просто как платформа для общения, но как аппарат для формирования внимания, недовольства и идеологической принадлежности. Результатом становится культура, в которой люди всё чаще передают бремя суждений и критического мышления эмоциональным ритмам ленты новостей. Зрелище превращается в форму социальной организации, обучающую людей реагировать, а не размышлять, и воспринимать политическую жизнь как бесконечный театр возмущения и врагов.
X больше не является просто сетью общения. Она превратилась в инфраструктуру авторитарной политики, нормализующую расизм, поощряющую возмущение и превращающую недовольство белых в глобальное зрелище обиды и жестокости. Самый богатый человек на планете стал одним из главных архитекторов политики «белой виктимности», в рамках которой белые люди постоянно находятся в осаде со стороны опасных захватчиков, которыми, как ни странно, оказываются чернокожие, люди с тёмной кожей и иммигранты. Как иначе объяснить его шквал расистских постов и конспирологическую риторику, а также его поддержку крайне правых антииммигрантских движений, таких как «Restore Britain»?
X превратился в один из самых мощных педагогических аппаратов цифровой эпохи, обучающий миллионы людей приравнивать жестокость к мужеству, расовую иерархию — к здравому смыслу, а ненависть — к истине. То, что позиционируется как свобода слова, всё чаще функционирует как механизм авторитарных устремлений, подрывающий гражданские и этические основы демократической жизни. Символика, окружающая Маска, приобретает всё более зловещий характер. Совершив на политическом митинге жест, который был широко осуждён как напоминающий нацистское приветствие, Маск отреагировал на последовавшую критику скорее насмешкой, чем самоанализом. Этот эпизод был показателен, поскольку обнажил авторитарную политику, в которой провокация превращается в зрелище, жестокость — в общественную добродетель, а историческая амнезия — в необходимое условие для того, чтобы фашистские идеи казались обыденными и даже продиктованными здравым смыслом. Фашизм редко начинается с концентрационных лагерей или военных переворотов. Он начинается с нормализации презрения, тривиализации насилия и прославления власти, оторванной от этической ответственности.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
Art: Lauren Koleniskas
(продолжение)
#politics
(предыдущее)
Уилл Банч прав, утверждая, что Маск превратил X в глобальный канал распространения расовой вражды и политики белых националистов. Под предлогом защиты «свободы слова» он неоднократно продвигал ультраправых инфлюенсеров, восстанавливал заблокированные за разжигание ненависти аккаунты и популяризировал нарративы, в которых иммигранты и расовые меньшинства представляются как экзистенциальная угроза западной цивилизации. Незадолго до антииммигрантских беспорядков в Белфасте в 2026 году Маск поддержал призывы ультраправого агитатора Томми Робинсона к людям «выйти на улицы», добавив собственное обращение: «Только благодаря НЕОДНОКРАТНЫМ и ГРОМКИМ протестам произойдут какие-либо изменения!!» Последствия были незамедлительными и ужасающими: нападения на общины иммигрантов, публикация в сети адресов иммигрантов и поджоги их домов, а также формирование онлайн-культуры расовой ненависти, узаконенной и поддержанной самым богатым человеком в мире.
Зади Смит отметила, что пропагандистская машина фашизма когда-то опиралась на плакаты, радио и мегафоны — примитивные инструменты по сравнению с тем, чем сейчас располагает Илон Маск. Это сравнение поучительно. Сегодня опасность заключается не просто в экстремистских посланиях, а в инфраструктурах, которые их распространяют. Алгоритмы поощряют возмущение, синхронизируют эмоции и навязывают формы конформизма, которые зачастую действуют незаметно. Пропагандистская машина больше не кричит на граждан издалека. Она живёт в их карманах, формирует их желания и незаметно организует их страхи.
Маск возглавляет именно такую машину. X функционирует не просто как платформа для общения, но как аппарат для формирования внимания, недовольства и идеологической принадлежности. Результатом становится культура, в которой люди всё чаще передают бремя суждений и критического мышления эмоциональным ритмам ленты новостей. Зрелище превращается в форму социальной организации, обучающую людей реагировать, а не размышлять, и воспринимать политическую жизнь как бесконечный театр возмущения и врагов.
X больше не является просто сетью общения. Она превратилась в инфраструктуру авторитарной политики, нормализующую расизм, поощряющую возмущение и превращающую недовольство белых в глобальное зрелище обиды и жестокости. Самый богатый человек на планете стал одним из главных архитекторов политики «белой виктимности», в рамках которой белые люди постоянно находятся в осаде со стороны опасных захватчиков, которыми, как ни странно, оказываются чернокожие, люди с тёмной кожей и иммигранты. Как иначе объяснить его шквал расистских постов и конспирологическую риторику, а также его поддержку крайне правых антииммигрантских движений, таких как «Restore Britain»?
X превратился в один из самых мощных педагогических аппаратов цифровой эпохи, обучающий миллионы людей приравнивать жестокость к мужеству, расовую иерархию — к здравому смыслу, а ненависть — к истине. То, что позиционируется как свобода слова, всё чаще функционирует как механизм авторитарных устремлений, подрывающий гражданские и этические основы демократической жизни. Символика, окружающая Маска, приобретает всё более зловещий характер. Совершив на политическом митинге жест, который был широко осуждён как напоминающий нацистское приветствие, Маск отреагировал на последовавшую критику скорее насмешкой, чем самоанализом. Этот эпизод был показателен, поскольку обнажил авторитарную политику, в которой провокация превращается в зрелище, жестокость — в общественную добродетель, а историческая амнезия — в необходимое условие для того, чтобы фашистские идеи казались обыденными и даже продиктованными здравым смыслом. Фашизм редко начинается с концентрационных лагерей или военных переворотов. Он начинается с нормализации презрения, тривиализации насилия и прославления власти, оторванной от этической ответственности.
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
Art: Lauren Koleniskas
(продолжение)
#politics
Илон Маск и политика фашизма триллионеров (5)
(предыдущее)
Растущее влияние Маска стало тревожным сигналом о появлении новой формы олигархического правления, в которой огромное богатство, технологическая мощь и политическое влияние сливаются воедино, подрывая демократическую жизнь изнутри. Опасность заключается не только в его поддержке крайне правых движений и авторитарных лидеров за рубежом, но и в необычайной способности одного-единственного миллиардера искажать общественную дискуссию, дестабилизировать демократические институты и формировать политическую жизнь за пределами национальных границ. Маск — не самая главная проблема. Он — лишь симптом. Более важный вопрос заключается в том, смогут ли сохраниться какие-либо остатки демократии, когда частное богатство обретает столь огромную власть над институтами и культурой, поддерживающими общественную жизнь.
Зрелище, когда самый богатый человек мира накапливает невообразимые богатства, одновременно поддерживая политику, которая усугубляет социальные расколы и подрывает демократические нормы, обнажает моральное банкротство «гангстерского капитализма», который поощряет накопление богатства, отказываясь при этом от социальной ответственности. Политика триллионеров — это не просто концентрация богатства. Это концентрация власти, влияния и способности формировать нарративы, которыми общества описывают самих себя.
Самая серьёзная опасность заключается не в самом Маске, а в культуре, которая его прославляет. Граждан всё чаще приучают аплодировать тем самым силам, которые ограничивают их свободу действий и подрывают их социальную защиту. Их поощряют восхищаться теми, кто ими господствует, путать жестокость с силой и приравнивать демократию к свободе миллиардеров осуществлять неограниченную власть. Политика триллионеров — это конечная точка развития общества, населённого теми, кого можно назвать «ходячими мертвецами»: гражданами, политически ошеломлёнными и морально обесчувствлёнными, которых учат аплодировать собственному лишению прав, принимать одиночество за свободу и считать страдания ценой величия.
Первый триллионер — это не памятник человеческим достижениям. Он — обвинительное заключение в адрес коррумпированного социального порядка, который путает накопление богатства с величием, токсичную маскулинность с лидерством, а господство — с успехом. Стоит ли удивляться, что Маск считает эмпатию слабостью а свободу слова — принципом, от которого можно отказаться? И то, и другое препятствует политике жестокости, белому национализму и неограниченной власти, которые он всё активнее отстаивает.
Маск — продукт культуры, поклоняющейся богатству, путающей зрелище с правдой и всё чаще смешивающей господство со свободой. Он олицетворяет появление новой авторитарной формации, в которой капитализм, цифровые технологии и фашистские настроения сливаются воедино беспрецедентным образом. Он является воплощением технофашистского порядка — обновлённой формы неолиберального гангстерского капитализма, в котором государственная власть, цифровые технологии и олигархическое богатство объединяются, чтобы подрывать демократические институты и перестраивать общество в интересах хищнической элиты.
Опасность, которую он представляет, заключается не только в политике, которую он поддерживает, или в движениях, которым он придает размах. Она заключается в мире, который он помогает создавать: мире, в котором алгоритмы заменяют здравый смысл, жестокость становится развлечением, расизм переформатируется под «реализм», а демократия опустошается зрелищами недовольства и сфабрикованного согласия.
Если Трамп олицетворяет театральную политику авторитаризма, то Маск представляет её технологическое будущее. Он — инженер новой машины зрелищ, способной формировать сознание в глобальном масштабе. В этом смысле Маск — не просто самый богатый человек в мире. Он входит в число самых влиятельных общественных просветителей XXI века, приучающих миллионы людей к удовольствиям несвободы и эстетике авторитарного стремления.
Маск — не исключение нашего времени. Он — наиболее заметный симптом общества, в котором жестокость прославляется как сила, демократия подрывается олигархической властью, а свобода сводится к привилегиям богатых. Это больше, чем просто провальное общество. Это капитализм, лишённый своих мифов и обнаживший все свои гангстерские, авторитарные и фашистские наклонности."
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
#politics
(предыдущее)
Растущее влияние Маска стало тревожным сигналом о появлении новой формы олигархического правления, в которой огромное богатство, технологическая мощь и политическое влияние сливаются воедино, подрывая демократическую жизнь изнутри. Опасность заключается не только в его поддержке крайне правых движений и авторитарных лидеров за рубежом, но и в необычайной способности одного-единственного миллиардера искажать общественную дискуссию, дестабилизировать демократические институты и формировать политическую жизнь за пределами национальных границ. Маск — не самая главная проблема. Он — лишь симптом. Более важный вопрос заключается в том, смогут ли сохраниться какие-либо остатки демократии, когда частное богатство обретает столь огромную власть над институтами и культурой, поддерживающими общественную жизнь.
Зрелище, когда самый богатый человек мира накапливает невообразимые богатства, одновременно поддерживая политику, которая усугубляет социальные расколы и подрывает демократические нормы, обнажает моральное банкротство «гангстерского капитализма», который поощряет накопление богатства, отказываясь при этом от социальной ответственности. Политика триллионеров — это не просто концентрация богатства. Это концентрация власти, влияния и способности формировать нарративы, которыми общества описывают самих себя.
Самая серьёзная опасность заключается не в самом Маске, а в культуре, которая его прославляет. Граждан всё чаще приучают аплодировать тем самым силам, которые ограничивают их свободу действий и подрывают их социальную защиту. Их поощряют восхищаться теми, кто ими господствует, путать жестокость с силой и приравнивать демократию к свободе миллиардеров осуществлять неограниченную власть. Политика триллионеров — это конечная точка развития общества, населённого теми, кого можно назвать «ходячими мертвецами»: гражданами, политически ошеломлёнными и морально обесчувствлёнными, которых учат аплодировать собственному лишению прав, принимать одиночество за свободу и считать страдания ценой величия.
Первый триллионер — это не памятник человеческим достижениям. Он — обвинительное заключение в адрес коррумпированного социального порядка, который путает накопление богатства с величием, токсичную маскулинность с лидерством, а господство — с успехом. Стоит ли удивляться, что Маск считает эмпатию слабостью а свободу слова — принципом, от которого можно отказаться? И то, и другое препятствует политике жестокости, белому национализму и неограниченной власти, которые он всё активнее отстаивает.
Маск — продукт культуры, поклоняющейся богатству, путающей зрелище с правдой и всё чаще смешивающей господство со свободой. Он олицетворяет появление новой авторитарной формации, в которой капитализм, цифровые технологии и фашистские настроения сливаются воедино беспрецедентным образом. Он является воплощением технофашистского порядка — обновлённой формы неолиберального гангстерского капитализма, в котором государственная власть, цифровые технологии и олигархическое богатство объединяются, чтобы подрывать демократические институты и перестраивать общество в интересах хищнической элиты.
Опасность, которую он представляет, заключается не только в политике, которую он поддерживает, или в движениях, которым он придает размах. Она заключается в мире, который он помогает создавать: мире, в котором алгоритмы заменяют здравый смысл, жестокость становится развлечением, расизм переформатируется под «реализм», а демократия опустошается зрелищами недовольства и сфабрикованного согласия.
Если Трамп олицетворяет театральную политику авторитаризма, то Маск представляет её технологическое будущее. Он — инженер новой машины зрелищ, способной формировать сознание в глобальном масштабе. В этом смысле Маск — не просто самый богатый человек в мире. Он входит в число самых влиятельных общественных просветителей XXI века, приучающих миллионы людей к удовольствиям несвободы и эстетике авторитарного стремления.
Маск — не исключение нашего времени. Он — наиболее заметный симптом общества, в котором жестокость прославляется как сила, демократия подрывается олигархической властью, а свобода сводится к привилегиям богатых. Это больше, чем просто провальное общество. Это капитализм, лишённый своих мифов и обнаживший все свои гангстерские, авторитарные и фашистские наклонности."
— Henri Giroux
Elon Musk and the Politics of Trillionaire Fascism
#politics
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Киев
01.08.2026
01.08.2026
Dream Frequency - Take Me (The Prodigy Mix)
YouTube
Dream Frequency - Take Me (The Prodigy Mix)
Label: Blow Up
Released: 1992
Genre: Electronic
Style: House
Released: 1992
Genre: Electronic
Style: House
Кризис середины жизни и осознание смерти
"Идеализм и оптимизм позднего подросткового [adolescent] и раннего взрослого [early adult] возраста, сопровождающиеся отщеплённостью [split-off] и проецируемой ненавистью, уступают место более созерцательному пессимизму. Происходит переход от радикальных устремлений и нетерпения к более вдумчивому и терпимому консерватизму. Вера в присущую человеку доброту сменяется осознанием и признанием того факта, что эта доброта сопровождается внутренней ненавистью и разрушительными силами, которые способствуют собственному страданию и трагедии человека. В той мере, в какой ненависть, разрушение и смерть явно присутствуют в творчестве людей раннего взрослого возраста, они проявляются в форме сатанинского или мрачного, как у По и Бодлера, а не в виде проработанных и разрешённых тревог.
Дух творчества ранней взрослости находит своё воплощение в поэме Шелли «Прометей освобождённый». В своих заметках об этом произведении жена Шелли написала:
Главная особенность теории Шелли о судьбе человеческого рода заключается в том, что зло не является неотъемлемой частью системы Творения, а представляет собой случайность, которую можно изгнать… Бог сотворил Землю и Человека совершенными, пока тот своим падением «не принёс в мир смерть и все наши беды». Шелли верил, что человечеству достаточно лишь пожелать, чтобы в мире не было зла, и его не станет... Он придерживался этой идеи с пылким энтузиазмом.
Этот идеализм ранней зрелости основан на использовании бессознательного отрицания и маниакальных защитных механизмов в качестве нормальных процессов защиты от двух фундаментальных черт человеческой жизни — неизбежности конечной смерти и существования ненависти и деструктивных импульсов внутри каждого человека. Я постараюсь показать, что явное признание этих двух черт и сосредоточение внимания на них является квинтэссенцией успешного преодоления кризиса среднего возраста и достижения зрелой взрослости.
Именно тогда, когда смерть и человеческая деструктивность — то есть и смерть, и инстинкт смерти — принимаются во внимание, качество и содержание творчества приобретают трагический, рефлексивный и философский характер. Депрессивную позицию необходимо вновь проработать на качественно ином уровне. Стрессы и отчаяние, вызванные страданием и хаосом, бессознательно порождёнными самим собой, необходимо осознать и преодолеть, чтобы выдержать жизнь и продолжить творчество. Немезида является ключом, а трагедия — темой этого осознания.
Таким образом, успешный результат зрелого творчества заключается в конструктивном смирении [resignation] как с несовершенством людей, так и с недостатками собственного труда. Именно это конструктивное смирение придаёт потом безмятежность жизни и творчеству.
[...]
Первый этап взрослой жизни уже прожит. Сформировались семья и профессиональная деятельность (или, по крайней мере, должны были сформироваться, если только адаптация человека не пошла серьезно наперекосяк); родители состарились, а дети стоят на пороге взрослой жизни. Молодость и детство остались в прошлом и требуют оплакивания. Достижение зрелой и независимой взрослости предстаёт в качестве главной психологической задачи. Парадокс заключается в том, что человек вступает в расцвет сил, в этап самореализации, но в то же время этот расцвет и самореализация имеют ограниченный срок. За их пределами лежит смерть.
Я считаю … что именно появление на психологической арене реальности и неизбежности собственной будущей смерти является центральной и решающей чертой этапа среднего возраста — той чертой, которая определяет критический характер этого периода. Смерть — на сознательном уровне — вместо того чтобы оставаться общим понятием или событием, переживаемым как утрата кого-то другого, становится личным делом: собственной смертью, собственной реальной и фактической смертностью. Как так точно описал этот вопрос Фро(е)йд в "Thoughts for the times on war and death":
Мы были готовы утверждать, что смерть является неизбежным исходом жизни. ... Однако на самом деле мы привыкли вести себя так, как будто дело обстоит иначе. Мы проявляли несомненную склонность «откладывать» смерть в долгий ящик, исключать её из жизни. Мы пытались замалчивать её... Речь, конечно же, идёт о нашей собственной смерти... Никто не верит в свою собственную смерть... В бессознательном каждый убеждён в своём бессмертии.
Такое отношение к жизни и смерти, описанное Фрейдом в другом контексте, точно отражает ситуацию, с которой мы все сталкиваемся в зрелом возрасте.
Реальность собственной смерти навязывает себя нашему вниманию и больше не может быть так легко отложена в долгий ящик.
Тридцатишестилетний пациент, проходящий аналитическую терапию в течение семи лет и находящийся в процессе преодоления глубокой депрессивной реакции, которая предвещала завершающую фазу его анализа примерно через восемнадцать месяцев, выразил эту мысль с большой ясностью. «До сих пор, — сказал он, — жизнь казалась бесконечным подъёмом, и в поле зрения был только далёкий горизонт. Теперь же мне вдруг кажется, что я достиг вершины холма, и впереди простирается спуск, в конце которого виден конец пути — правда, достаточно далёкий, — но в конце этого пути явно присутствует смерть»."
— Elliott Jaques
"Death and the mid-life crisis" (1965)
-----
Описание картины художницей:
«Божественная комедия» Данте начинается так: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.…». Итак, когда я обнаружила эту точку быстрого питания, Вайтоа стала местом действия первой песни. Данте заблудился в тёмном и мрачном лесу, когда увидел гору, над которой восходило солнце, — гору Те-Ароха. Это «Святой холм», гора Господня, но когда Данте пытается взобраться на неё, ему это не удаётся. Его останавливают сначала леопард, а затем лев и волк — все эти образы, как и солнце, заимствованы из картины Блейка «Данте, бегущий от диких зверей».
Art: Dante's Midlife Crisis | Pam Watson
#psychology
"Идеализм и оптимизм позднего подросткового [adolescent] и раннего взрослого [early adult] возраста, сопровождающиеся отщеплённостью [split-off] и проецируемой ненавистью, уступают место более созерцательному пессимизму. Происходит переход от радикальных устремлений и нетерпения к более вдумчивому и терпимому консерватизму. Вера в присущую человеку доброту сменяется осознанием и признанием того факта, что эта доброта сопровождается внутренней ненавистью и разрушительными силами, которые способствуют собственному страданию и трагедии человека. В той мере, в какой ненависть, разрушение и смерть явно присутствуют в творчестве людей раннего взрослого возраста, они проявляются в форме сатанинского или мрачного, как у По и Бодлера, а не в виде проработанных и разрешённых тревог.
Дух творчества ранней взрослости находит своё воплощение в поэме Шелли «Прометей освобождённый». В своих заметках об этом произведении жена Шелли написала:
Главная особенность теории Шелли о судьбе человеческого рода заключается в том, что зло не является неотъемлемой частью системы Творения, а представляет собой случайность, которую можно изгнать… Бог сотворил Землю и Человека совершенными, пока тот своим падением «не принёс в мир смерть и все наши беды». Шелли верил, что человечеству достаточно лишь пожелать, чтобы в мире не было зла, и его не станет... Он придерживался этой идеи с пылким энтузиазмом.
Этот идеализм ранней зрелости основан на использовании бессознательного отрицания и маниакальных защитных механизмов в качестве нормальных процессов защиты от двух фундаментальных черт человеческой жизни — неизбежности конечной смерти и существования ненависти и деструктивных импульсов внутри каждого человека. Я постараюсь показать, что явное признание этих двух черт и сосредоточение внимания на них является квинтэссенцией успешного преодоления кризиса среднего возраста и достижения зрелой взрослости.
Именно тогда, когда смерть и человеческая деструктивность — то есть и смерть, и инстинкт смерти — принимаются во внимание, качество и содержание творчества приобретают трагический, рефлексивный и философский характер. Депрессивную позицию необходимо вновь проработать на качественно ином уровне. Стрессы и отчаяние, вызванные страданием и хаосом, бессознательно порождёнными самим собой, необходимо осознать и преодолеть, чтобы выдержать жизнь и продолжить творчество. Немезида является ключом, а трагедия — темой этого осознания.
Таким образом, успешный результат зрелого творчества заключается в конструктивном смирении [resignation] как с несовершенством людей, так и с недостатками собственного труда. Именно это конструктивное смирение придаёт потом безмятежность жизни и творчеству.
[...]
Первый этап взрослой жизни уже прожит. Сформировались семья и профессиональная деятельность (или, по крайней мере, должны были сформироваться, если только адаптация человека не пошла серьезно наперекосяк); родители состарились, а дети стоят на пороге взрослой жизни. Молодость и детство остались в прошлом и требуют оплакивания. Достижение зрелой и независимой взрослости предстаёт в качестве главной психологической задачи. Парадокс заключается в том, что человек вступает в расцвет сил, в этап самореализации, но в то же время этот расцвет и самореализация имеют ограниченный срок. За их пределами лежит смерть.
Я считаю … что именно появление на психологической арене реальности и неизбежности собственной будущей смерти является центральной и решающей чертой этапа среднего возраста — той чертой, которая определяет критический характер этого периода. Смерть — на сознательном уровне — вместо того чтобы оставаться общим понятием или событием, переживаемым как утрата кого-то другого, становится личным делом: собственной смертью, собственной реальной и фактической смертностью. Как так точно описал этот вопрос Фро(е)йд в "Thoughts for the times on war and death":
Мы были готовы утверждать, что смерть является неизбежным исходом жизни. ... Однако на самом деле мы привыкли вести себя так, как будто дело обстоит иначе. Мы проявляли несомненную склонность «откладывать» смерть в долгий ящик, исключать её из жизни. Мы пытались замалчивать её... Речь, конечно же, идёт о нашей собственной смерти... Никто не верит в свою собственную смерть... В бессознательном каждый убеждён в своём бессмертии.
Такое отношение к жизни и смерти, описанное Фрейдом в другом контексте, точно отражает ситуацию, с которой мы все сталкиваемся в зрелом возрасте.
Реальность собственной смерти навязывает себя нашему вниманию и больше не может быть так легко отложена в долгий ящик.
Тридцатишестилетний пациент, проходящий аналитическую терапию в течение семи лет и находящийся в процессе преодоления глубокой депрессивной реакции, которая предвещала завершающую фазу его анализа примерно через восемнадцать месяцев, выразил эту мысль с большой ясностью. «До сих пор, — сказал он, — жизнь казалась бесконечным подъёмом, и в поле зрения был только далёкий горизонт. Теперь же мне вдруг кажется, что я достиг вершины холма, и впереди простирается спуск, в конце которого виден конец пути — правда, достаточно далёкий, — но в конце этого пути явно присутствует смерть»."
— Elliott Jaques
"Death and the mid-life crisis" (1965)
-----
Описание картины художницей:
«Божественная комедия» Данте начинается так: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.…». Итак, когда я обнаружила эту точку быстрого питания, Вайтоа стала местом действия первой песни. Данте заблудился в тёмном и мрачном лесу, когда увидел гору, над которой восходило солнце, — гору Те-Ароха. Это «Святой холм», гора Господня, но когда Данте пытается взобраться на неё, ему это не удаётся. Его останавливают сначала леопард, а затем лев и волк — все эти образы, как и солнце, заимствованы из картины Блейка «Данте, бегущий от диких зверей».
Art: Dante's Midlife Crisis | Pam Watson
#psychology
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Днепропетровщина
03.08.2026
03.08.2026
Только не это
У отчаяния цвет
кожи руки
выглядывающей
безжизненно
из-под
наброшенного сверху
чего-то,
синий цвет
губ, чей
последний
не был
ушами живыми,
другими,
услышан
вздох.
На ощупь
оно как
стена,
по которой
сползает
бессильно
не в состоянии
выдерживать
тяжесть
упавшего неба
спина.
Звучит оно
сперва как
нехватка
воздуха в лёгких,
непроглатываемый
всхлип,
после —
как
пилящий
сердце ржавой
пилой вой,
проклятие
всему миру
вокруг, что
допустил,
навзрыд.
У него
вкус глотка
из Ахерона,
горечь жизни
отравленной
смертью,
от которого
холодеет мозг,
немеет язык.
Отчаяние —
это быть
человеком.
Намеренно
или нечаянно.
Нам с ним
жить.
Art: Anguish | August Friedrich Schenck
#авторское
У отчаяния цвет
кожи руки
выглядывающей
безжизненно
из-под
наброшенного сверху
чего-то,
синий цвет
губ, чей
последний
не был
ушами живыми,
другими,
услышан
вздох.
На ощупь
оно как
стена,
по которой
сползает
бессильно
не в состоянии
выдерживать
тяжесть
упавшего неба
спина.
Звучит оно
сперва как
нехватка
воздуха в лёгких,
непроглатываемый
всхлип,
после —
как
пилящий
сердце ржавой
пилой вой,
проклятие
всему миру
вокруг, что
допустил,
навзрыд.
У него
вкус глотка
из Ахерона,
горечь жизни
отравленной
смертью,
от которого
холодеет мозг,
немеет язык.
Отчаяние —
это быть
человеком.
Намеренно
или нечаянно.
Нам с ним
жить.
Art: Anguish | August Friedrich Schenck
#авторское
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Danse Macabre (2026)
Ассоциативный аудиовизуальный кошмар о войне, созданный на основе «Аллегро» из 10-й симфонии Дмитрия Шостаковича.
Бесконечно большой оркестр сопровождает театральное представление, в котором музы воскрешают армию из мёртвых с помощью волнующей музыки и ведут её к масштабному столкновению в апокалиптической кульминации насилия и разрушения.
«Danse Macabre» — это критика и предупреждение в адрес бессмысленного и прославленного насилия, которое повторяется на протяжении всей истории.
Художник: Hisko Hulsing
Ассоциативный аудиовизуальный кошмар о войне, созданный на основе «Аллегро» из 10-й симфонии Дмитрия Шостаковича.
Бесконечно большой оркестр сопровождает театральное представление, в котором музы воскрешают армию из мёртвых с помощью волнующей музыки и ведут её к масштабному столкновению в апокалиптической кульминации насилия и разрушения.
«Danse Macabre» — это критика и предупреждение в адрес бессмысленного и прославленного насилия, которое повторяется на протяжении всей истории.
Художник: Hisko Hulsing