Продолжение завтра.

З Днем Незалежності, Ненько!

Сокіл злітає у небо
До зірок наших надій
Іншого шляху нам не треба
Нехай він нестерпно важкий

Жовто-блакитний прапор
Тризуб - шлях до мети
У серці любов до країни
Крізь життя своє пронеси

Там, де барви життя розквітали
Збудували батьки наш край
За родину єдину вмирали
Ти сьогодні її не втрачай

Лелеки летять у вирій
Птахи - берегині моєї мети
Лети і ти до сонячного сяйва
До Рода нашого лети

Ми - біла смуга на чорній землі
Вогонь палає у наших серцях
Ми - світло у темряві, зорі в ночі
В скажений хрест останній цвях

Темрява лісу і місяця сяйво
Відчуєш ти у глибокому сні
Пращурів голос лунає у степу
Перемоги співає пісні

Україна... Золото Сонця торкнеться на мить
Україна... Чистого неба блакить

Я беру в долоні землю, що є чиста, як душа
Я кохаю тебе, ненько, рідна матінко моя
Відчуваю твої сльози, срібні сльози, як роса
Я благаю тебе, ненько, не згуби своє життя

Понедельничный прошлонедельник
(10/08 — 23/08)

1. Снится ли Силиконовой Долине Филипп К. Дик? (Фаррелл и Вонг) (1), (2), (3)

2. Страсть к одному и тому же (Дьегес)

3. Изобретение "happiness": лингвистическое расследование (Тэйлор) (1), (2)

4. (До)декалог и грехи отцов (Лэнг) (1), (2), (3)

5. Квадраты (Клиффорд-Лифшиц)

6. Эзопов язык (Бэтс)

7. Пять лет (юбилей блога и чата)

8. «Лига испуганных против рыцарства и равенства женщин» (Берглер) (1), (2), (3)

9. Монетизация мэносферы: Клондайк рессентимента молодых мужчин (1), (2)

10. Опасность креационизма (1), (2), (3), (4), (5)

11. Do not ask your children to strive (Мартин)

12. Сло(во)йна (авторское)

13. Идентичность человека и эволюция сообществ (Моффетт) (1), (2)

14. Ха (авторское)

15. Мы против Них: почему ваш мозг ненавидит других людей (Сапольски) (1), (2), (3) (продолжение следует)
-----

𓂀
• Converter - Denogginizer
• Burshtyn - Хрест Іспокон
• Будни спасателей
• Melechesh - A Greater Chain of Being
• Celophys - Paleo Dub
• Daft Punk - Aerodynamic
-----

Звіт
[1, 2]
-----

Art: Конотопська відьма | Оксана Руденко

#monday

Мы против Них: почему ваш мозг ненавидит других людей (4)

(предыдущее)

Неоднородность «Их»

Разумеется, различные типы «Их» вызывают разные чувства (и разные нейробиологические реакции). Чаще всего «Их» воспринимают как угрожающих, злых, и не заслуживающих доверия. В экономических играх люди неявно относятся к представителям других рас как к менее заслуживающим доверия или менее склонным к взаимности. Белые люди оценивают лица афроамериканцев как более злые, чем лица белых, и с большей вероятностью относят разгневанные лица неоднозначной расовой принадлежности к другой расе.

Однако «Они» вызывают не только чувство угрозы; порой это отвращение. Это приводит нас к одной увлекательной области мозга — островковой доле (инсуле). У млекопитающих она реагирует на вкус или запах чего-либо гнилого и вызывает «скручивание» в желудке и рвотные рефлексы. Другими словами, она защищает животных от ядовитой пищи. Важно отметить, что у людей островковая доля не только опосредует такое сенсорное отвращение, но и моральное отвращение: если попросить испытуемых рассказать о каком-либо гнилом поступке, который они совершили, или показать им изображения морально отвратительных вещей (например, линчевания), островковая доля активируется. Именно поэтому не является просто метафорой то, что материал, вызывающий достаточно сильное моральное отвращение, заставляет нас чувствовать тошноту. А те, кто обычно вызывает чувство отвращения (например, наркоманы), активируют островковую кору не меньше, чем миндалину.

Испытывать инстинктивно негативные чувства по отношению к абстрактным чертам «Их» — задача сложная; испытывать отвращение к абстрактным убеждениям другой группы для островковой коры нелегко. Маркеры «Мы/Они» служат отправной точкой. Испытывать отвращение к «Ним» из-за того, что они едят отвратительные, священные или милые вещи, обмазывают себя прогорклыми запахами, одеваются скандально — вот во что инсула может по-настоящему «вцепиться». По словам психолога Пола Розина из Пенсильванского университета, «отвращение служит маркером этнической принадлежности или принадлежности к внешней группе». Решение о том, что «Они» едят отвратительные вещи, облегчает вывод о том, что у «Них» также есть отвратительные представления, например, о деонтологической этике.

Есть ещё те «Они», которые выглядят нелепо, то есть подвергаются насмешкам — юмор как проявление враждебности. Насмешки внешней группы над внутренней — это оружие слабых, смягчающее боль подчинения. Но когда внутренняя группа высмеивает внешнюю, это укрепляет негативные стереотипы и материализует иерархию.

«Они» также часто воспринимаются как более однородные, чем «Мы», с более простыми эмоциями и меньшей чувствительностью к боли. Например, будь то в Древнем Риме, средневековой Англии, имперском Китае или на Юге США перед Гражданской войной, элита придерживалась оправдывающих систему стереотипов о рабах как о простых, инфантильных, и неспособных к самостоятельности людях.

Таким образом, различные типы «Их» бывают разных «разновидностей» с неизменной, отвратительной сущностью — угрожающие и злые, отвратительные и отталкивающие, нелепые, примитивные и недифференцированные.


— Robert Sapolsky
Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst

(продолжение)

#biology #behavior #global #self

Мы против Них: почему ваш мозг ненавидит других людей (5)

(предыдущее)

Холодные и/или некомпетентные

В своём важном исследовании Сьюзан Фиске из Принстонского университета анализирует таксономии «Их», которые мы носим в голове. Она пришла к выводу, что мы, как правило, классифицируем «Других» по двум осям: «теплота» [warmth] (является ли человек или группа другом или врагом, доброжелательным или злонамеренным?) и «компетентность» (насколько эффективно человек или группа способны реализовать свои намерения?).

Эти оси независимы друг от друга. Если попросить испытуемых оценить кого-либо, то прайминг (предварительное воздействие, “подсказка-стимул”)* о статусе этого человека влияют на оценку компетентности, но не на оценку теплоты. Прайминг о конкурентоспособности человека даёт обратный эффект. Эти две оси образуют матрицу с четырьмя квадрантами. Естественно, мы оцениваем себя как обладающих высокими показателями и по теплоте, и по компетентности (High/High). Американцы, как правило, так оценивают хороших христиан, афроамериканских специалистов и представителей среднего класса.

-----
* Прайминг — это явление, при котором воздействие одного стимула влияет на то, как человек реагирует на последующий, связанный с ним стимул. Такими стимулами часто являются концептуально связанные слова или изображения.
-----

Существует и другая крайность — низкие оценки как по теплоте, так и по компетентности (Low/Low). Такие оценки получают бездомные или наркозависимые.

Далее следует область «высокая теплота/низкая компетентность» (H/L) — люди с умственными нарушениями, инвалиды, пожилые люди с ограниченными возможностями. Комбинация «низкая теплота/высокая компетентность» (L/H) — это то, как жители развивающихся стран обычно воспринимают европейцев, колонизировавших их (под «компетентностью» здесь подразумевается не мастерство в ракетной науке, а скорее эффективность, с которой эти люди решили украсть ваши исконные земли), а также то, как многие американцы из числа меньшинств воспринимают белых. Это враждебный стереотип, с которым белые американцы относятся к азиатским американцам, европейцы — к евреям, жители Восточной Африки — к индо-пакистанцам, жители Западной Африки — к ливанцам, жители Индонезии — к этническим китайцам, а бедные — к богатым практически повсеместно: они холодны, жадны, замкнуты в своих кругах, но, черт возьми, если вы серьезно заболели, обратитесь именно к врачу из их числа.
Между завистью и отвращением лежат наши самые враждебные порывы.

Каждая крайность, как правило, вызывает определённые чувства. У H/H (то есть у «Нас) — это гордость. У L/H — зависть и рессентимент. У H/L — жалость. У L/L — отвращение. Просмотр изображений людей типа L/L активирует миндалину и островковую долю, но не веретенообразную зону [распознавания] лица; такой же профиль реакции вызывает, например, изображение раны, кишащей личинками. Напротив, просмотр изображений людей типа L/H или H/L активирует эмоциональные и когнитивные области лобной коры.

Области между крайностями вызывают свои характерные реакции. Лица, вызывающие реакцию между жалостью и гордостью, пробуждают желание помочь. Между жалостью и отвращением пролегает желание исключить и унизить. Между гордостью и завистью — стремление к общению, к извлечению выгоды. А между завистью и отвращением — наши самые враждебные порывы к нападению.

Особенно увлекает момент, когда классификация человека меняется. Наиболее очевидны сдвиги из категории «высокая теплота/высокая компетентность» (H/H):

H/H к H/L: родитель, страдающий деменцией, вызывающий острую потребность защитить его.
H/H к L/H: деловой партнёр, который, как выясняется, десятилетиями занимался хищением. Предательство.
H/H к L/L: редкий случай с тем успешным знакомым, у которого «что-то случилось» и теперь он бомж. Отвращение, смешанное с недоумением — что пошло не так?

Ещё есть переход от L/L к L/H. Когда я был ребёнком в 60-е годы, в Америке преобладало местечковое представление о Японии, соответствующее первому варианту — тень Второй мировой войны порождала неприязнь и презрение, а «Made in Japan» ассоциировалось с дешёвыми пластиковыми безделушками. Затем внезапно «Made in Japan» стало означать превосходство над американскими автопроизводителями.

Когда бездомный совершает трюк, чтобы вернуть кому-то утерянный кошелёк — и вы понимаете, что он более порядочен, чем ваши друзья, — это переход из L/L в H/L.

Наиболее интересным является переход из L/H в L/L, который вызывает ликующее злорадство и помогает объяснить, почему преследование групп L/H обычно сопряжено с их унижением и оскорблением до статуса L/L. Во время Культурной революции в Китае ненавидимые элиты сначала выводили на публику в дурацких колпаках, а затем отправляли в трудовые лагеря. Нацисты уничтожали душевнобольных, которых и без того считали L/L, без церемоний убивая их; напротив, перед убийством евреев, относящихся к категории L/H, их заставляли носить унизительные жёлтые повязки на рукавах, стричь друг другу бороды и скрести тротуары зубными щётками на глазах у насмехающейся толпы. Когда Иди Амин в 1970-х годах изгнал из Уганды десятки тысяч граждан индо-пакистанского происхождения, относящихся к категории «L/H», он сначала приказал своей армии грабить, избивать и насиловать их. Превращение «L/H» в «L/L» объясняет некоторые из наших самых ужасных проявлений жестокости.

Сложности в нашей классификации «Их» многочисленны. Существует феномен неохотного уважения, даже чувства товарищества с врагом, — возможно, апокрифическая история об асах-летчиках Первой мировой войны, когда проблеск чувства «Мы» разделяется с тем, кто пытается вас убить («Ах, месье, будь другое время, я с удовольствием обсудил бы с вами авиацию за бокалом хорошего вина». «Барон, для меня большая честь, что именно вы сбиваете меня с неба»). Есть также тонкости, связанные с различиями в отношении к экономическим и культурным врагам, к новым и древним врагам, а также к далёкому чужеземному врагу и знакомому соседу (вспомните Хо Ши Мина, отклонившего предложение о помощи со стороны китайских войск во время войны во Вьетнаме и заявившего примерно следующее: «Американцы уйдут через год или десятилетие, а китайцы останутся на тысячу лет, если мы их впустим»).

Кроме того, существует крайне странное явление ненависти к себе [self-hating] у ________ (выберите любого представителя «внегрупповой» общности), который поверил в негативные стереотипы и отдаёт предпочтение «внутригрупповой» общности. Это было продемонстрировано психологами Кеннетом и Мэми Кларк в их душераздирающих «исследованиях с куклами» в 1940-х годах, которые показали, как афроамериканские дети, наряду с белыми детьми, предпочитали играть с белыми куклами, а не с чёрными, приписывая им более положительные качества (например, «милые», «красивые»). Тот факт, что этот эффект был наиболее выражен у чёрных детей в школах, подвергавшихся сегрегации, был упомянут в деле «Brown v. Board of Education». Или рассмотрим сценарий с ярым борцом против прав ЛГБТ, который, как выясняется, сам скрывает свою ориентацию — это патология «ленты Мёбиуса», заключающаяся в признании себя «Ими», то есть неполноценными. Мы посрамим обезьян, даже с их сложной особенностью ассоциировать чужих обезьян с пауками, когда речь заходит о психологических капризах разделения мира на «Нас» и «Их».


— Robert Sapolsky
Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst

(продолжение)

#biology #behavior #global #self

Мы против Них: почему ваш мозг ненавидит других людей (6)

(предыдущее)

Множественные «Мы»

Мы также признаём, что другие люди относятся к нескольким категориям и меняют своё мнение о том, какую из них считать наиболее значимой. Неудивительно, что значительная часть соответствующей литературы посвящена вопросам расы и изучению того, является ли категоризация «Мы/Они» превалирующей над всеми остальными.

Приоритет расовой принадлежности привлекателен фолк-интуитивностью. Во-первых, раса является биологическим признаком — заметной и фиксированной идентичностью, которая легко подталкивает к эссенциалистскому мышлению. Более того, люди развивались в условиях, когда разный цвет кожи явно сигнализировал о том, что кто-то является далёким «Им». Кроме того, значительная часть культур задолго до контактов с Западом проводила различия в статусе по цвету кожи.

И всё же факты свидетельствуют об обратном. Во-первых, хотя биологические факторы, безусловно, вносят вклад в расовые различия, «раса» представляет собой биологический континуум, а не дискретные категории — например, если не брать данные выборочно, генетическое разнообразие внутри одной расы, как правило, столь же велико, как и между расами. И это действительно неудивительно, если взглянуть на диапазон вариаций в рамках одной расовой категории — сравните, скажем, сицилийцев со шведами.

Кроме того, раса не может служить фиксированной системой классификации. В разные периоды истории переписей населения США «мексиканцы» и «армяне» считались расами; южные итальянцы и северные европейцы классифицировались по-разному; человек, имевший одного чернокожего прадеда и семерых белокожих прадедов, считался «белым» в Орегоне, но не во Флориде. Такова раса как культурный конструкт.

Поэтому неудивительно, что расовая дихотомия «мы/они» часто уступает место другим классификациям. В одном исследовании испытуемым показывали фотографии людей — чернокожих или белокожих — каждая из которых сопровождалась утверждением, после чего им предстояло вспомнить, какое лицо соответствовало какому утверждению. Происходила автоматическая расовая категоризация: если испытуемые ошибочно соотносили цитату, то правильное и неправильное лицо, как правило, принадлежали представителям одной и той же расы. Затем половина изображённых чернокожих и белокожих участников была одета в одинаковые характерные жёлтые рубашки; другая половина — в серые. Теперь участники чаще всего путали высказывания по цвету рубашки. Более того, реклассификация по полу особенно преобладает над бессознательной расовой категоризацией. Ведь, хотя расы сформировались относительно недавно в истории гоминид (вероятно, в течение всего лишь нескольких десятков тысяч лет), наши предки, практически с тех пор, когда они были парамециями, придавали значение тому, мальчик это или девочка.


— Robert Sapolsky
Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst

(продолжение)

#biology #behavior #global #self

Мы против Них: почему ваш мозг ненавидит других людей (7)

(предыдущее)

Смягчение влияния «Мы/Они-рования»

Итак, как же нам добиться исчезновения этих дихотомий? Несколько соображений:

Контакт: Последствия взросления в условиях разнообразия, подводят нас к вопросу о влиянии длительного контакта на формирование дихотомии «Мы/Они». В 1950-х годах психолог Гордон Олпорт предложил «теорию контакта». Неточная версия: соберите «Наших» и «Их» вместе (например, подростков из двух враждующих стран в летнем лагере) — враждебность исчезнет, сходства начнут перевешивать различия, и все станут частью «Нас». Более точная версия: соберите «Наших» и «Их» вместе в определённых условиях, и произойдёт нечто, отчасти напоминающее описанное выше, однако можно и провалить дело, усугубив ситуацию.

Некоторые из эффективных ограниченных обстоятельств: каждая сторона представлена примерно равным числом участников; ко всем относятся одинаково и однозначно; контакт длительный и происходит на нейтральной территории; имеются «высшие» цели, в рамках которых все совместно работают над значимой задачей (например, участники летнего лагеря, превращающие луг в футбольное поле).

Даже в этом случае эффект, как правило, ограничен — представители «Нас» и «Их» быстро теряют связь, изменения носят временный и зачастую конкретный характер: «Я ненавижу этих „Их“, но знаю одного с прошлого лета, который на самом деле хороший парень». Контакт действительно приводит к фундаментальным изменениям только в том случае, если он является длительным. Тогда мы действительно добиваемся прогресса.

Приближение к имплицитному (скрытому): если вы хотите ослабить подсознательную реакцию «Мы»/«Они», одним из эффективных способов является предварительная подготовка с помощью контрстереотипа (например, напоминание о любимой знаменитости из числа «Их»). Другой подход заключается в том, чтобы сделать подсознательное явным — показать людям их скрытые предубеждения. Ещё один — мощный когнитивный инструмент: принятие точки зрения другого человека. Представьте, что вы — один из «Них», и объясните свои недовольства. Как бы вы себя чувствовали? Заболят ли у вас ноги после того, как вы пройдете милю в их обуви?

Замените эссенциализм индивидуализацией: в одном исследовании белых участников спросили об их отношении к расовому неравенству. Половину из них сначала подготовили к эссенциалистскому мышлению, сказав: «Учёные точно определили генетические основы расы». Другая половина услышала антиэссенциалистский приём: «Учёные выяснили, что раса не имеет генетической основы». Второй подход привёл к тому, что участники стали менее терпимо относиться к неравенству.

Сглаживайте иерархии: крутые иерархии обостряют различия между «Нами» и «Ними», поскольку те, кто на вершине, оправдывают свой статус, принижая тех, кто ничего не имеет, в то время как последние воспринимают правящий класс как людей с низким уровнем теплоты и высокой компетентностью. Например, культурный стереотип, согласно которому бедные более беззаботны, ближе к жизни и способны наслаждаться её простыми радостями, в то время как богатые несчастны, испытывают стресс и обременены ответственностью. То же самое касается мифа о том, что «они бедные, но любящие», который представляет бедных как людей с высоким уровнем теплоты и низким уровнем компетентности. В одном исследовании, охватившем 37 стран, было установлено: чем больше неравенство доходов, тем чаще такие взгляды присущи состоятельным слоям населения.

Некоторые выводы

От массового варварства до мелких проявлений микроагрессии — противопоставление «мы» и «они» породило целые океаны страданий. Тем не менее, я не считаю, что нашей целью должно быть «избавление» от любой дихотомии «мы» и «они» (не говоря уже о том, что полностью избавиться от неё невозможно, если только у вас нет миндалины).

Если мы признаем, что стороны всегда будут существовать, то оставаться постоянно на стороне ангелов — задача не из лёгких. Не доверяйте эссенциализму. Помните, что мнимая рациональность зачастую является лишь рационализацией, попыткой догнать подпольные силы, о которых мы даже не подозреваем. Сосредоточьтесь на общих целях. Учитесь смотреть на вещи с разных точек зрения. Индивидуализируйтесь, индивидуализируйтесь, индивидуализируйтесь. И вспомните, как часто в истории по-настоящему злобные «Они» скрывались, делая козлами отпущения третьих лиц.


— Robert Sapolsky
Behave: The Biology of Humans at Our Best and Worst

Photo: Август Ландмессер (24 мая 1910 г. — 17 октября 1944 г.) — немецкий гражданин, которого считают человеком, запечатлённым на фотографии 1936 года, на которой он явно отказывается выполнять нацистский салют. Ландмессер вступил в конфликт с нацистской партией из-за своих незаконных отношений с еврейкой Ирмой Эклер. За это он был заключён в тюрьму и в конечном итоге призван на каторжную военную службу, где погиб в бою.

#biology #berhavior #global #self

Ygg - Ygg

и ещё три таймкода:

5:05; 15:39; 33:32

Угадайте, откуда бэнд

Кровеносный сосуд проходящий сквозь сому нейрона

Самостоятельно повертеть визуализацию можно здесь, спасибо Allen Institute.

#brain #neuron

Невежество узников платоновой пещеры (1)

"Наиболее запоминающийся образ невежества [ignorance] встречается в, пожалуй, самом известном отрывке всей философии: в «Аллегории пещеры» Платона из «Государства». Вспомните эту сцену: люди, обитающие в темноте подземной пещеры, прикованные за ноги и шею так, что не могут пошевелиться, даже повернуть голову. У них нет никаких других воспоминаний о жизни, поскольку они находятся в таком плену с самого детства. Перед собой они видят лишь движущиеся тени, отбрасываемые неизвестными им предметами и освещённые мерцающим огнём, который, как нам говорят, горит где-то позади них. Они ничего не знают об этом, кроме самих теней, и слышат лишь эхо голосов своих стражей, которых они никогда не видели. В таком состоянии полной невежественности они проводят свои дни.

Это место невежества — не просто тёмная пещера; это тюрьма, депривационная камера. Представляя себе это бедственное положение, мы, вероятно, остро ощутим эпистемическую клаустрофобию, отсутствие свободы в каком-либо значимом смысле, а также оцепенение и отчаяние, которые наступили бы в результате такой лишенной возможностей рутины. Свобода — это, прежде всего, способность двигать своим телом. Помимо того, что это наша основная способность удовлетворять свои потребности, телесные движения, включая смену места нахождения, приводят нас к новым переживаниям, позволяют учиться и формируют мировоззрение. Однако, будучи заключенными в столь глубоком невежестве, мир нашего опыта резко сужается. Платон считает такое положение дел хуже тюремного заключения, хуже рабства, скорее похожим на смерть: цитируя «Одиссею», он говорит: «Лучше быть скромным слугой бедного господина и терпеть всё, чем жить и верить так, как они» — и гомеровская отсылка здесь касается мертвых, обитающих в Аиде. Как и предполагает Платон, мы испытываем глубокую печаль от отсутствия какой-либо возможности что-либо понять, достичь чего-либо ценного или испытать что-либо прекрасное. Ужас невежества заключается в не(дее)способности [incapacity].

Конечно, такое описание их бедственного положения не является тем, которое могли бы — или смогли бы — дать сами узники. Они не понимают и не могут понять свою ситуацию, поскольку все жизненные переживания для них — лишь меняющиеся тени и отголоски. Платон говорит, что «узники во всех отношениях считали бы, что истина — это не что иное, как тени». Действительно, они не подозревали бы, что то, что они видят, — лишь тени, и даже не имели бы понятия о том, что такое тень. Они проводят время в пустых играх по предсказанию теней, не подозревая ни о своих стражах, ни о костре, ни о шествии предметов за их спинами. Хотя они и являются пещерными людьми в крайней степени, они не испытывают клаустрофобии и не чувствуют себя лишёнными чего-либо. Фактические обстоятельства их заключения в тёмной пещере, возможность подняться наверх и выбраться наружу, да и само представление о том, что может существовать ослепительный мир чудес, к которому можно подняться, им неизвестны и даже не приходят в голову. Жизнь такова, какая она есть, какой она всегда была; они поступают так, как поступают, и чувствуют то, что чувствуют, потому что ничего другого не знают. Они невежественны. Но мы знаем… и это ужасает. Поскольку Платон через своё повествование дал нам привилегированное знание об их положении, мы знаем то, чего они не знают; мы можем подтвердить их невежество.

«Пещера», конечно же, является вымыслом. С дрожью мы с благодарностью дистанцируемся от этого причудливого места и его «странных узников», отделяя от него себя и свою жизнь. Мы глубоко вдыхаем воздух солнечного мира. Но затем, почти между делом, следует суровое и леденящее душу утверждение Платона: «Они такие же, как мы».


— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know

(продолжение)

#cognition #psychology #philosophy

Невежество узников платоновой пещеры (2)

(начало)

Распознавая невежество

Не похожи ли мы на этих пещерных обитателей? Является ли эта мрачная пещера образом утробы, из которой всех нас, ничего не подозревающих, вытолкнули на свет? Но разве мы тогда не преодолеваем это первоначальное забвение в кратчайшие сроки — или же все мы по-прежнему пребываем в месте столь бездонного невежества? Чтобы до конца обдумать этот вопрос, я хочу перевернуть подход Платона: вместо того чтобы описывать, как мы можем познать истину, давайте рассмотрим, как мы распознаем невежество.

Очевидно, что никто не рождается образованным; и каждый образованный человек в любой данный момент времени остаётся невежественным во многих вопросах. Зачастую довольно легко точно определить границы своего невежества. Хотя вы, возможно, приобрели значительные знания по какой-либо теме, скажем, об автомобилях, вы можете не знать какого-то конкретного малоизвестного факта — например, количества карбюраторов, которые входили в стандартную комплектацию родстера Singer 1955 года. Вам просто не хватает одного фрагмента информации. В случае этой распространённой формы фактуальной неосведомлённости, если возникнет соответствующий вопрос, вы сможете точно указать, каких именно данных вам не хватает. Опираясь на то, что вы уже знаете, вы полностью понимаете, что вам необходимо узнать, ещё до того, как вы это узнаете — вы знаете, что нужно «поискать» или о чём нужно узнать. И вы даже уже знаете, какого рода факт будет составлять ответ — «один» или «два», например, а не «сто» и уж тем более не «красные» или «млекопитающие» карбюраторы.

Предположим, однако, что вы никогда не слышали об автомобиле «Singer». Несмотря на вашу осведомлённость о производителях и моделях антикварных автомобилей, вы могли бы удивиться, узнав о марке или модели, которая ускользнула от вашего внимания. Или представьте, что вы, будучи не столь опытным специалистом, знаете лишь названия нескольких производителей спортивных автомобилей. В любом случае у вас было бы некоторое представление о том, как будет проходить приобретение таких новых знаний; вы могли бы заранее определить его параметры. Вы бы в общих чертах понимали, что повлечёт за собой изучение неизвестного вам производителя автомобилей; и, учитывая эту возможность, вы могли бы определить, чего именно вы не знаете — пусть и с меньшей точностью, чем в первом случае. Такое фактуальное незнание можно очертить именно таким образом, поскольку вы обладаете другими общими, релевантными знаниями (в данном случае — знаниями об автомобилях, их производителях, значении термина «родстер» и так далее). В этих обычных ситуациях именно те знания, которыми мы обладаем, пробуждают и фокусируют наше осознание собственного незнания.

Однако наш мир огромен. Существуют целые области знаний, в которых каждый из нас не разбирается, хотя список этих областей, если бы мы могли его составить, у каждого человека был бы индивидуальным. Вы можете обладать необычайно высоким уровнем образования, возможно, быть экспертом в нескольких областях, и тем не менее, когда речь заходит, скажем, об ихтиологии, китайском фарфоре, дельтиологии или грамматике санскрита, вы теряетесь. В таких случаях наше осознание того, чего мы не знаем, не столь остро; мы менее уверены в том, что понимаем, что означало бы знание таких вещей. Тем не менее, если мы знаем значение соответствующих терминов, если мы знакомы с аналогичными или смежными предметами, у нас может сложиться некоторое представление о том, что включают в себя эти пробелы в знаниях. (Например, если вы знаете грамматику английского, латинского и греческого языков, у вас будет более чёткое представление о том, что означает изучение грамматики санскрита, чем если бы вы никогда не изучали никакой грамматики.) Конечно, у вас действительно может не быть желания узнавать о таких фактах или областях; более того, вы можете игнорировать их, избегать их или даже сопротивляться попыткам проинформировать вас об этом или обучить вас этому. Или же вы можете решить освоить их или узнать о них больше. В этих случаях мы также можем определить, чему мы не научились, по крайней мере, с определённой степенью конкретности.

Итак, давайте остановимся, чтобы уточнить один фундаментальный момент: незнание можно распознать и определить только с точки зрения знания, и именно то знание, которым мы обладаем, определяет степень конкретизации того незнания, которое мы распознаём, и служит для характеристики этого незнания и его значимости. Именно поэтому мы, читатели Платона, можем распознать эту пещеру как место глубокого незнания, лишённое истины и поддерживаемое обманом.

Однако полное невежество, для обозначения которого в словаре используется термин «невежественность / пренебрежение» [ignoration], ещё более глубоко: узники в пещере Платона не знают, чего они не знают; они даже не знают, что они не знают. Они пребывают в невежестве, но не могут его осознать. Таким образом, невежественность — это затруднительное положение, ловушка, которую не осознают те, кто в ней оказался и пребывает в ней. В некотором смысле они вовсе не находятся в каком-то месте: их состояние — это скорее безместность [placelessness], в которой человек даже не осознаёт, что заблудился.

К счастью, у этой ловушки, подобно китайской головоломке для пальцев, есть простое решение: обучение. И всё же удивительно, что спасение вообще возможно — как человек может узнать то, чего он не знает, что не знает? Ведь у пленников нет возможности освободиться; более того, у них нет мотивации к побегу, поскольку даже это желание предполагало бы ощущение возможности, которого у них нет. Их рабство кажется им естественным; это их образ жизни; ничто лучше не привлекает их. Они не могут воспринимать своё невежество как невежество. Как выразился влиятельный мусульманский философ аль-Газали: «Небрежность / бездумность [heedlessness] — это болезнь, от которой страдающий не может излечиться сам».


— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know

(продолжение)

#cognition #psychology #philosophy

Невежество узников платоновой пещеры (3)

(предыдущее)

Согласно описанию Платона, непросвещённые люди вынуждены полагаться на случай или благотворное вмешательство других для совершения решающего первого шага: узник освобождается от оков по воле случая (phusei) или благодаря действиям некого подразумеваемого другого — «один из них был освобождён». То, что следует за его освобождением, — это не стремительное и целенаправленное бегство, мотивированное нетерпеливым ожиданием внешнего мира; это лишь медленный, нерешительный, постепенный и мучительный процесс самого познания. Только что освободившийся узник едва ли стремится к просветлению: его «заставляют встать, повернуть голову», и он «испытывает боль, ослеплён и не в состоянии увидеть те вещи, чьи тени он видел прежде». Он ошеломлён и хочет вернуться к той жизни, которую знал раньше. Платон спрашивает: «А если бы кто-то силой утащил его оттуда вверх по неровной, крутой тропе и не отпустил, пока не вытащил бы его на солнечный свет, разве он не испытал бы боли и раздражения от такого обращения?» Кто этот «кто-то» — на данном этапе не имеет значения (за исключением того, что это не может быть другой узник), но ясно, что речь идет о воспитательном вмешательстве: Оно необходимо для обретения истины, инициируется извне и изначально носит принудительный характер, требуя решительного преодоления сопротивления обучаемого. «Ему понадобится время, чтобы привыкнуть, прежде чем он сможет видеть вещи в мире наверху», — признаёт Платон. Но в конце концов, по мере того как понимание проникает в него, «он будет считать себя счастливым из-за этой перемены и сочувствовать остальным». Наконец он познает залитый солнцем мир чудес; и тогда с ужасом осознает, в каком состоянии он находился в Пещере. И, как мы уже слышали, он предпочёл бы перенести что угодно, лишь бы не возвращаться в то место невежества.

Таким образом, Платон обосновывает правомерность педагогического патернализма — того печально известного, векового изречения, которое родители говорят своим детям, а учителя повторяют своим ученикам в отношении всевозможных принудительных действий: «Однажды вы поблагодарите меня за это, потому что тогда вы поймёте». Его обоснование опирается на различия между знанием, простым убеждением и невежеством, а также на преображение души, которое может вызвать обучение. Однако, независимо от вероятности последующей благодарности, если для того, чтобы встать на путь познания, требуется случайность, постороннее вмешательство или принуждение, то выход из полного невежества не является результатом внутренней мотивации. (В других диалогах, особенно в «Пире», Платон подразумевает, что эрос даёт первоначальный импульс и служит постоянной мотивацией для стремления к добру, истине и красоте.) И это не вызывает удивления. Разве разумно стремиться к цели, которой у человека нет и которую он не может себе представить? Самостоятельный побег не был бы разумным решением и даже реальной возможностью.

Но это объясняет лишь то, почему узник не стал бы пытаться сбежать. Чем же объясняется его сопротивление свободе и необходимость принуждения? Одним из факторов является то, что в целом люди склонны предпочитать когнитивный комфорт, укрепление привычного, встрече с неизвестным. Обучение может нарушить наш когнитивный комфорт; оно вытесняет нас из привычной среды. Образование требует от нас пересмотра или отказа от наших привычек, шаблонов и ритуалов — жизни в том виде, в каком мы её знаем, — и для этого нам необходимо преодолеть своего рода естественную когнитивную инерцию. Место невежества может стать прочным гнездом когнитивного комфорта для тех, кто в нём обитает.

Невежественные обитатели пещеры у Платона верят, что уже знают важные истины — «Тогда узники во всех отношениях полагали бы, что истина — это не что иное, как тени этих предметов». Вы, конечно, знаете, что их «знание» не достойно этого названия; оно представляет собой не более чем бессмысленное привыкание к искусственным образам. А когда их заставляют расширить свой опыт и столкнуться со своей иллюзорной ситуацией, они оказываются в растерянности, раздражаются и даже испытывают боль. Мы это понимаем. Любому из нас больно принять откровение о том, что наше драгоценное «знание» ложно, что мы были введены в заблуждение, и столкнуться с радикальными последствиями: отвергнутые предположения, ошибочные озарения, преданные принципы, разрушенные отношения, изменившиеся жизни и расколотые миры.

Ложное знание может быть прилипчивым; трудно удалить его и всё, что оно подразумевает, из нашего мировоззрения — даже когда мы признаём его ложность. Убеждения могут стать преградой на пути познания. Невежество, скрывающееся в ложном знании, маскируется под то самое познание, которому оно противоречит.

Эти соображения могут заставить нас задаться вопросом: является ли, в конце концов, «Пещера Платона» местом полного невежества? Возможно, это и вправду пристанище глубокого невежества, но узникам присущи свои представления о тенях, они выдвигают когнитивные утверждения и кажутся уверенными в том, что их убеждения соответствуют истине — какими бы заблуждающимися они ни были. Более того, некоторые из их убеждений подтверждаются их опытом — некоторые узники умеют распознавать тени и запоминать последовательность их появления. Скорее всего, невозможно описать человеческую ситуацию полного и абсолютного невежества, такого бездонного заблуждения, в которое не проникает ни малейший луч понимания. Возникает вопрос: как существа, оказавшиеся в такой ситуации, могли бы выжить без каких-либо знаний, без единого верного убеждения? И что представляло бы собой психическое состояние невежества: «tabula rasa» — гипотетическая «чистая доска» разума до того, как он воспринимает внешние впечатления? Сознание без памяти? Осознание без концептуализации? Пренатальное (дородовое) сознание?

Объяснять невежество как психическое состояние означает подразумевать способность к обучению, что, в свою очередь, подразумевает способность к познанию. В невежестве заложена потенциальная возможность познания. Более того, приписывание невежества носит реляционный характер; оно осуществляется с позиции чьего-то знания об отсутствии знания у существа, которое в остальном обладает знанием. Невежество и знание — это понятия, которые не могут существовать отдельно друг от друга: они предполагают друг друга. Описать абсолютное и полное невежество кажется столь же запутанным, как и описать абсолютное и полное знание. Невежественность и всеведение [omniscience] понятны лишь как ограничивающие понятия.

Итак, похожи ли мы на обитателей пещеры Платона — не только в детстве, но и на протяжении всей нашей взрослой жизни? Похоже, что да, по крайней мере в одном важном аспекте: я имею в виду тревожный факт, что и нас преследуют вещи, о которых мы не знаем, что их не знаем; и мы не можем представить, насколько радикально эти неизвестные факты изменили бы нашу жизнь и наше мировоззрение."


— Daniel R. DeNicola
Understanding Ignorance: The Surprising Impact of What We Don’t Know

По теме:
В пещере никого нет

Art: Dran

#cognition #psychology #philosophy

Обзор «Осени патриарха» Габриэля Гарсия Маркеса

"«Осень патриарха» вышла в свет через семь лет после публикации «Ста лет одиночества», однако автор отмечал, что приступил к его написанию гораздо раньше — ещё в январе 1958 года, когда, будучи журналистом, стал свидетелем свержения президента Переса Хименеса в Венесуэле. В августе 1967 года на конференции в Каракасе группа писателей движения «Бум», в том числе Карлос Фуэнтес, объявила, что несколько из них будут совместно работать над романом об архетипическом латиноамериканском диктаторе. Этот проект так и не был реализован, однако данная идея послужила источником вдохновения для создания выдающихся произведений, в частности, Августо Роа Бастоса, Алехо Карпентьера, Марио Варгаса Льосы, Карлоса Фуэнтеса и, конечно же, Габриэля Гарсиа Маркеса. «Осень патриарха» — не единственная книга о диктаторе, о «касике» латиноамериканской истории или о коррупции и власти, но это одно из лучших произведений любого писателя.

Многие детали образа касике, изображённого в романе «Осень патриарха», основаны на жизни Хуана Висенте Гомеса — генерала и президента Венесуэлы с 1908 года до самой его смерти в 1935 году, однако главный герой романа представляет собой синтез образов различных лидеров, включая, помимо прочих, Густаво Рохаса Пинилья из Колумбии, Дювалье из Гаити, Максимилиано Эрнандеса Мартинеса из Сальвадора, Маркоса Переса Хименеса и Хуана Висенте Гомеса из Венесуэлы, Хуана Перона и Евы Дуарте де Перон из Аргентины, Иосифа Сталина и Франсиско Франко, который всё ещё находился у власти в Испании, где Гарсия Маркес работал над этим романом. В повествование включены исторические байки, такие как та, в которой мать говорит, что если бы она знала, что её сын станет диктатором, она бы настояла на том, чтобы он научился читать.

Книга представляет собой медитативный трактат и анализ диктаторов и власти как на мифическом, так и на историческом уровнях, действие которой разворачивается в неназванной карибской стране, включающей в себя участки многих различных побережий. Там диктатор правит на протяжении 100 лет, находясь в комнате с множеством замков, окно которой выходит на Карибское море. Автор играет как со временем, так и с географией. Для обозначения хода времени вводится ряд новых изобретений, однако правление тирана кажется вечным. Хронология не линейна, а спиралеобразна, и в ней присутствуют анахронизмы, такие как прибытие Христофора Колумба и высадка морских пехотинцев США в одной и той же сцене.

Одним из наиболее примечательных аспектов этого романа является его замысловатый повествовательный стиль. Он разделен на шесть глав — непрерывные блоки прозы без разделения на абзацы, состоящие из длинных предложений без знаков препинания, выстроенные как стихи из неотмеченных слов, с ритмикой разговорных фраз, народных выражений и отрывков знакомых песен и стихов известных писателей, таких как Рубен Дарио (1867–1916), никарагуанский поэт, вдохнувший новую жизнь в испанскую лирику. Темп повествования стремителен; слова льются потоком из самых разных источников: от тирана, от постороннего наблюдателя или от всезнающего рассказчика. Реальность и иллюзия являются одновременно темами и художественными приёмами. В эпизодах используются гипербола, аллюзии, парадоксы, смены повествовательного голоса, а также периодические вглядывания в мысли и характеры персонажей.
Роман строится на череде историй из жизни, связанных с жизнью диктатора, именуемого «Генералом», начиная с осени его правления и до его конца. В первой главе в президентском дворце обнаруживают разлагающийся труп Генерала, однако это вызывает подозрения, поскольку это уже вторая смерть, обнаруженная в этом месте. Первой была смерть его официально назначенного двойника. Таким образом, Генерал смог наблюдать за зрелищем народного ликования по поводу своей кончины, а затем убить празднующих и вознаградить скорбящих.

Вторая глава начинается с обнаружения первого трупа Генерала, который на самом деле принадлежит Патрисио Арагонесу. Пока обнаружившие труп ждут подтверждения и опознания, они вспоминают о жестоких пристрастиях генерала, в том числе о его навязчивой любви к Мануэле Санчес — женщине из рабочего класса, обладающей потрясающей красотой, перед которой генерал был бессилен. Третья глава посвящена безграничной власти и абсолютной безжалостности. В ней описывается прибытие на банкет лучшего друга генерала — человека, которого генерал подозревал в причастности к заговору. Друг прибывает, лёжа во весь рост на серебряном подносе, украшенным цветной капустой и лавровым листьям, миндалём, золотыми медалями и кедровыми орешками, готовым к разделке и подаче окаменевшим гостям. В четвёртой главе генерал пытается добиться канонизации своей престарелой матери, но вместо этого провозглашает её покровительницей нации. Он пытается вступить в интимную близость со своей избранницей, но вместо этого срёт в исподнее.

По мере того как повествование продвигается через этапы подготовки тела генерала к погребению, организации публичного объявления и подготовки официальных похорон, в тексте появляются воспоминания о начале конца. В последних двух главах тела жены и ребёнка генерала выбрасывают на площадь, где их разрывают собаки. Генерал запускает садистскую чистку и отмечает 100-летие своего пребывания у власти. Он умирает в одиночестве и полном отчаянии, находясь у власти, но будучи бессильным, так и не узнав, каким он был на самом деле, и даже не зная, был ли он плодом воображения — неопределённым видением жалостливых глаз, проживший тяжёлую и мимолётную жизнь, «сквозь мрачный шелест замёрзших листьев своей осени к родине теней истины забвения».

Несмотря на иронию, сатиру и моменты юмористического восторга, роман читается как греческая трагедия о тиране, ослеплённом властью настолько, что он утратил способность видеть всё, включая собственную сущность. Генерал обрушивает на свою страну чуму и коррупцию, вызывая у своих подданных жалость и страх, которые же, когда он умирает, воспевают его кончину в хоре радостных гимнов."


Analysis of Gabriel García Márquez’s The Autumn of the Patriarch

#culture #книги

«Осень патриарха» (финальный отрывок)

[...]

"...и тогда он увидел её — это была Смерть, генерал, сэр, его Смерть, одетая в тунику кающегося из ткани из волокон питы (агавы), с крюком на длинном древке в руке, с черепом, усыпанным пучками погребальных водорослей и земными цветами в трещинах костей, а её глаза — древние и испуганные — смотрели из бесплотных глазниц, и только когда он увидел её во весь рост, он понял, что она назвала его Никанор — Никанор, ибо именно под этим именем Смерть знает всех нас, людей, в момент смерти, но он ответил, нет, Смерть, ещё не настало его время; это должно было произойти во время сна в тени офиса, как всегда предсказывали предзнаменовательные воды в бассейнах, но она ответила, Нет, генерал, это уже произошло — босиком и в одежде нищего, которую вы носите, хотя те, кто обнаружил тело, должны были сказать, что оно лежало на полу кабинета в джинсовой форме без знаков различия и с золотой шпорой на левой пятке, чтобы не противоречить предсказаниям их Пифий, это произошло тогда, когда он меньше всего этого хотел, когда после стольких долгих лет бесплодных иллюзий он начал понимать, что человек не просто живёт, чёрт возьми, он проходит через жизнь, он выживает, слишком поздно понимаешь, что даже самая насыщенная и плодотворная жизнь лишь доходит до того, чтобы научиться жить; он осознал свою неспособность к любви в загадке ладони своих немых рук и в невидимом коде карт, и он пытался компенсировать эту позорную судьбу страстным культивированием одиночного порока власти; он сделал себя жертвой собственной секты, чтобы быть принесенным в жертву в пламени того вечного холокоста, он питался заблуждениями и преступлениями, процветал в безбожии и бесчестии и возвысился над своей лихорадочной алчностью и врождённым страхом лишь для того, чтобы до конца времён удержать в руке маленький стеклянный шарик, не зная, что это был бесконечный порок, насыщение которым порождало собственный аппетит до конца всех времён, генерал, ещё с самого начала он знал, что его обманывают ради того, чтобы угодить ему, что от него вытягивают, подлизываясь, что силой оружия сгоняют плотные толпы вдоль его пути с криками ликования и продажными обещаниями вечной жизни для величественного, который древнее своей эпохи, но он научился жить с этим и со всеми бедствиями славы, поскольку на протяжении своих бесчисленных лет обнаружил, что ложь удобнее сомнения, полезнее любви и долговечнее истины; он без удивления пришёл к позорной фикции — командовать без власти, быть возвышенным без славы и получать повиновение без авторитета, когда на тропе жёлтых листьев своей осени убедился, что никогда не был хозяином всей своей власти, что он был обречён познавать жизнь лишь в обратном порядке, обречён расшифровывать швы и расправляя нити утка и основы гобелена иллюзий реальности, не подозревая даже слишком поздно, что единственной пригодной для жизни жизнью была жизнь-спектакль — та, которую мы видели с этой стороны, которая не была его, генерал-сэр, с этой стороны бедных людей, с тропой жёлтых листьев наших бесчисленных лет несчастий и наших неуловимых мгновений счастья, где любовь была заражена семенами смерти, но оставалась чистой любовью, господин генерал, где Вы сами были лишь неопределённым видением в жалких глазах сквозь запылённые глазки окна поезда, лишь дрожью каких-то молчаливых губ, мимолётной волной бархатной перчатки на чужой руке старика без судьбы, при том что мы никогда не знали, кем он был или каким он был, или даже был ли он всего лишь плодом воображения, комическим тираном, который никогда не знал, где была обратная сторона и где — правильная сторона этой жизни, которую мы любили с ненасытной страстью, о которой Вы даже не осмеливались помыслить из страха узнать то, что мы знали слишком хорошо: что она была тяжёлой и мимолётной, но другой жизни не было, генерал, потому что мы знали, кто мы такие в то время как он навсегда остался в неведении, и лишь тихий свист его гибели — старика, срубленного под корень ударом смерти, — пронзил мрачный шум последних замёрзших листьев его осени, устремляясь к родине теней истины забвения, цепляясь за свой страх перед гниющим полотном капюшона смерти и оставаясь чужим для шума неистовой толпы, вырвавшейся на улицы и воспевающей гимны радости по поводу торжественной вести о его смерти, и навсегда оставаясь чужим для музыки освобождения, ракет ликования и колоколов славы, возвещавших миру благую весть о том, что бесконечное время вечности подошло к концу."


— Gabriel García Márquez
«The Autumn of the Patriarch»

Art: George Grie

#culture #книги

As Trump turns 80, who are the oldest – and youngest – current world leaders? (Pew Research Center)

List of state leaders by age (Wiki)