Нейроэкзистенциализм

Ландшафты страха (2)

(начало)

Конечно, ландшафт с фермерским хозяйством и возделанными полями не вызывает страха напрямую. Напротив, это картина мира. Мы говорим, что ферма — это убежище, но само понятие «убежище» подразумевает наличие угрозы: одно понятие ведет к другому. Рассмотрим теперь враждебные силы. Некоторые из них, такие как болезни и засуха, невозможно увидеть невооруженным глазом. Ландшафт болезни — это ландшафт её ужасающих последствий: деформированные конечности, трупы, переполненные больницы и кладбища, а также отвратительные [gruesome] попытки властей бороться с эпидемией; в прошлом эти попытки включали в себя вооружённые санитарные кордоны, принудительное заключение лиц, подозреваемых в заболевании, и костры, которые поддерживались на улицах днём и ночью. Засуха — это отсутствие дождя, также не являющееся видимым явлением, за исключением косвенных проявлений в виде её разрушительных последствий: увядших посевов, мёртвых и умирающих животных, мёртвых, истощённых и охваченных паникой людей.

Другие враждебные силы, с другой стороны, принимают явно видимую и осязаемую форму: например, метель, бушующее наводнение или пожар, а также обезумевшая человеческая толпа. Для европейцев прошлых веков и народов с иными традициями горы и бескрайние леса представляли собой ландшафты, вселяющие страх. В отличие от метелей и наводнений, которые можно было представить как преследующие своих жертв, горы и леса наносили вред лишь тем, кто вторгался в их владения. В то же время гора могла восприниматься и как активная сила; своим величественным и зловещим обликом она способна была вселять ужас в жителей расположенных внизу долин.

Существует множество характерных типов устрашающих [fearsome] ландшафтов. Однако различия между ними, как правило, стираются в переживаниях отдельной жертвы, поскольку страшная угроза в любой форме обычно вызывает два сильных ощущения. Одно из них — страх перед неминуемым крахом своего мира и приближением смерти — той окончательной утратой целостности в пользу хаоса. Другое — ощущение персонифицированного зла, чувство того, что враждебная сила, каким бы ни было её конкретное проявление, обладает собственной волей. По-видимому, до того как утвердились современные научные представления, люди практически повсеместно воспринимали силы природы как одушевлённые существа — божества и демонов, добрых и злых духов. Даже сегодня, когда снежная буря срывает наши давно задуманные планы, нам бывает трудно рассматривать эту бурю просто как метеорологическое явление (с вероятностью возникновения, которую могут определить статистики), и не заподозрить её, пусть даже мимолётно, в злонамеренности.

Эта глубоко укоренившаяся привычка антропоморфизировать природу вытекает из нашего более раннего и, безусловно, гораздо более глубокого взаимодействия с другими людьми. Первой заботливой средой, которую исследует каждый человеческий младенец, является его биологическая или приемная мать. Первыми стабильными объектами в пробуждающемся сознании младенца являются другие люди, и без этих объектов человеческое восприятие мира не может сформироваться. Таким образом, уже с самого раннего опыта мы осознаём свою полную зависимость от других людей как в плане питания, так и в плане формирования представления о реальности. Люди являются для нас главным источником безопасности, но также и самой распространённой причиной нашего страха. Они могут быть равнодушны к нашим потребностям, предать наше доверие или активно стремиться причинить нам вред. Это призраки, ведьмы, убийцы, грабители, уличные разбойники, незнакомцы и злоумышленники, которые преследуют нас повсюду, превращая сельскую местность, городские улицы и школьный двор — места, изначально предназначенные для развития человеческой деятельности, — в места ужаса.

— Yi-Fu Tuan
"Landscapes of Fear"

(продолжение)

#psychology #evolution

155 viewsedited 15:41