Бог Мерзости (2)

(начало)

Сначала я подумал, что это всего лишь извращённая реакция на несколько десятилетий бомбардировки противоречивыми заявлениями со стороны медицинского сообщества о том, что же представляет собой «здоровый образ жизни». Такова была моя рабочая гипотеза, высказанная с явной иронией, когда мой редактор из газеты «Terence Sun-Gazette» поручил мне подготовить репортаж о народном [grassroots] феномене, известном как движение «Больные и спасённые» [Sick and Saved ]. В последние месяцы это движение привлекло невероятное внимание общественности из-за своего шокирующего — некоторые сказали бы, ужасающего — утверждения. Его участники поклонялись болезням и недугам. Средства массовой информации прозвали их «Хворыми ищущими» [Sick Seekers] и уделили им столько внимания, что некоторые комментаторы назвали это событием века. «Хворые ищущие» представляли самые разные слои общества и страдали самыми разнообразными физическими и психическими расстройствами, а их отличительной чертой было то, что они рассматривали любую болезнь как доказательство особой духовной благодати [spiritual grace]. По крайней мере, это было лучшее предположение, которое могли выдвинуть комментаторы, поскольку «Хворые ищущие» славились своей скрытностью по отношению к посторонним в вопросах своих убеждений и обрядов.

Единственное, что о них знали наверняка, — это то, что они категорически отказывались от любого медицинского лечения. Это, разумеется, повергло в коллективную панику официальные государственные органы, ответственные за охрану общественного здоровья. В Соединённых Штатах Американская медицинская ассоциация, Центры по контролю и профилактике заболеваний и Национальные институты психического здоровья с большой помпой демонстративно заламывали руки. «А что, если люди начнут активно стремиться заболеть?» — с регулярностью заводных часов задавали они этот вопрос во всех вечерних новостных программах. Очевидно, сами СМИ считали, что это уже происходит, отсюда и популяризация ими термина «Хворые ищущие».

Страховая и фармацевтическая отрасли также были далеко не в восторге от сложившейся ситуации. В частности, фармацевтические компании лихорадочно искали решение, поскольку их бизнесу был нанесён почти смертельный удар из-за огромного числа участников нового движения, которое в основном состояло из пожилых людей, которые в ином случае были бы их крупнейшими клиентами. По последним оценкам, выполненным социологом из Гарварда и опубликованным в журнале «Тайм», число «Хворых ищущих» только в одних Соединённых Штатах достигало примерно миллиона человек. Это означало, что их было больше, чем унитарианцев.

Как я уже сказал, моей первой реакцией было отнестись ко всему этому с довольно циничным скептицизмом. Для начала я решил рассматривать термин «Хворые ищущие» с ироничной улыбкой, поскольку он содержал семантическую двусмысленность, вероятно, незамеченную тем, кто его придумал: не было ясно, относится ли слово «больные» к тому, кем эти люди стремятся стать, или к тому, как их следует воспринимать с моральной точки зрения. Затем я перешёл к размышлениям о происхождении этого движения и пришёл к своей вышеупомянутой теории о коллективном отвращении к неспособности медицинского сообщества прийти к консенсусу относительно того, как следует питаться, заниматься физическими упражнениями и так далее. (Моя теория не объясняла, почему такое же движение возникло в слаборазвитых странах, где переизбыток информации не являлся проблемой, но я отложил этот вопрос на второй план.) Меня самого раздражало то, как утренние новостные программы, казалось, каждый день представляли по крайней мере одного нового врача, который выдвигал как минимум одну новую теорию о том, каких продуктов следует избегать, какие лекарства принимать, какие анализы сдавать и какие упражнения выполнять. Я развлекал себя предположением, что «Хворые ищущие» — это люди, которые просто решили сдаться и перестать пытаться пробираться сквозь массив противоречивой информации. Это позволяло мне со стороны восхищаться их смелостью.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (3)

(предыдущее)

Когда я впервые осознал, что они вызывают реальную тревогу не только среди государственных властей, но и среди широких слоёв населения, я понял, что должен отнестись к ним чуть более серьёзно. Их появление на мировой арене породило поистине апокалиптическую атмосферу в странах по всему миру, которая прекрасно гармонировала с массовым предчувствием надвигающейся гибели, которое уже начало охватывать мир в начале XXI века. Но даже несмотря на это, прочитав и обдумав данный вопрос, мне по-прежнему было легко списать всё это на массовую истерию — пусть и отвратительную, но по сути ничем не отличающуюся от «милленаристского безумия», охватившего западные страны в конце XX века, или от подъёма харизматического христианского движения и его «незаконнорождённого отпрыска» — движения «знамений и чудес» или «Третьей волны» пятидесятничества [Pentecostalism], которая по-прежнему давала обильный материал для исследований социологам и религиоведам, увлечённым вечным стремлением к получению постоянной должности.

Когда-то я полагал, что присоединюсь к числу таких профессиональных учёных. Мой интерес к движению «Больные и спасённые» был чем-то большим, чем просто праздным развлечением. Ещё в юности я обнаружил, что обладаю, по-видимому, врождённым увлечением религией и духовностью. Я не воспитывался в рамках какой-либо формальной религиозной традиции, но когда в тринадцать лет я открыл для себя литературу по дзен-буддизму, это было словно внезапное открытие двери внутри меня — той, о существовании которой я даже не подозревал. Внезапно меня охватило сильное стремление к духовному знанию, и к моменту окончания средней школы я уже планировал поступить на факультет религиоведения в университете, а затем продолжить обучение и получить докторскую степень. Мысль о том, что я буду проводить все свои дни, запершись в уютной «башне из слоновой кости» академического мира, в окружении книг, утоляющих мою жажду духовных идей, наполняла меня блаженным чувством безопасности и уюта.

В первые несколько лет обучения на факультете религиоведения в Университете Теренса у меня всё складывалось хорошо. Но затем, по причинам, которые даже десять лет спустя оставались для меня непонятными, всего за два месяца до запланированного получения степени магистра всё стало казаться скучным и безвкусным. Я был потрясён, когда почувствовал, как накопившееся волнение от предстоящей академической карьеры улетучивается, словно воздух из проколотой шины. Каким-то образом, без моего ведома, ощущение пустоты и безрадостности проникло во всё, что было мне дорого, во всё, в чём, как я считал, заключался смысл моей жизни, и я внезапно осознал, что не знаю, куда идти и что делать. Моё ощущение того, что я иду по правильному пути, следуя жизненной миссии, исчезло и сменилось чувством мрачной безнадёжности и растерянности. На короткое время я оказался в состоянии личного и профессионального штопора.

Тогда один из моих профессоров, доктор Даниэль Бауманн, посоветовал мне рассмотреть возможность смены профессии. С момента моего пробуждения в тринадцатилетнем возрасте я даже не задумывался о том, чтобы заниматься чем-то другим, но как только я обратил на это внимание, всё произошло очень быстро. В течение нескольких дней, практически по прихоти, я каким-то образом оказался в магистратуре по журналистике. Все мысли о карьере в академической среде спустило в тот же невидимый сток, который унёс мою страсть к религии. Я поставил перед собой цель стать журналистом, удостоенным Пулитцеровской премии, и на протяжении многих лет не оглядывался назад.

Спустя восемь лет после получения степени магистра я всё ещё стремился к Пулитцеровской премии. Более всего те годы научили меня, что смятение, которое я испытал после утраты прежнего чувства идентичности, связанного с жизненной миссией, было лишь началом долгого посвящения в произвольные капризы внутренней жизни. Я старался не зацикливаться на этом, поскольку понимал, что это ввергнет меня в парализующую депрессию, но спустя восемь лет после окончания университета на фоне моей стабильной, нормальной внешней жизни параллельно существовала внутренняя жизнь, злобным ядовитым [virulent] нигилизмом и перемежавшаяся периодами маниакальной эмоциональной необузданности [abandon]. Термин «биполярное расстройство» часто приходил мне на ум, но я никогда не обращался за медицинским диагнозом. Моя духовная и философская сторона не исчезла полностью; она просто претерпела мутацию. Моя любовь к идеям каким-то образом эволюционировала в своего рода философскую шизофрению, которая выражалась в калейдоскопической смене мировоззрений, многие из которых были взаимоисключающими или даже активно противостояли друг другу. Находясь в таком состоянии, я считал бессмысленным получать официальный диагноз о химическом дисбалансе, поскольку, вероятно, уже на следующий день я бы стал оспаривать те самые логические аксиомы, на которых был основан этот диагноз. Что ещё более усугубляло ситуацию, осознание своего состояния лишь усугубляло его тяжесть. К моменту появления «Хворых ищущих» я достиг состояния, близкого к полному выгоранию: все мои эмоциональные резервы были исчерпаны, и мне было трудно верить чему-либо, даже собственным мыслям. Иногда я отвлекался с помощью своего рода чёрного юмора, предполагая, что моя философская шизофрения, возможно, даёт мне право на вступление в это новое движение.

Однако когда мне поручили подготовить репортаж о них для газеты, я не увидел в этом ничего смешного, поскольку сразу же осознал проблему: о «Хворых ищущих» уже было сказано столько всего, что мне, безусловно, не оставалось ничего, о чём я мог бы написать.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Дебаты [разочарованного] человека со своей Душой (1)

"Мне сказал тут [...]
Если излагать совсем уж вкратце
Что заебался он жить дальше
Среди нашей мерзотной фальши
Силы, мол, почти все на исходе
И только два варианта, вроде:
Или быстро без боли реально кончать себя
Или, стиснув зубы, доживать, как последняя тля
Такая вот мрачная у него на уме альтернатива
[...], как я понял, опять захотелось уйти красиво"

— Кровосток, “Юрик Паршев”
-----

«Спор [дебаты] между человеком и его душой (Ба)» сохранился на единственном папирусе, который в настоящее время хранится в Египетском музее в Папирусной коллекции, Берлин, четыре фрагмента которого находятся в Библиотеке и музее Моргана, Нью-Йорк. Текст сохранился в виде четырёх папирусных фрагментов, содержащих 184 колонки иератического* письма. Сохранившийся текст не является полным; по оценкам, в нём отсутствует около 29 колонок.  В 2017 году были опубликованы дополнительные фрагменты, включая ранее отсутствовавшее начало текста.

-----
* (древнегреческий: ἱερατικά, в латинской транскрипции: hieratiká, буквально. «священнический»). Во II веке термин иератический впервые был употреблен греческим учёным Климентом Александрийским для обозначения этой древнеегипетской системы письма. Термин происходит от греческого выражения, означающего «священническое письмо» (γράμματα ἱερατικά), поскольку в то время, на протяжении более восьми с половиной веков, иератическое письмо традиционно использовалось исключительно для религиозных текстов и литературы.
-----

«Дебаты» представлены в виде дискуссии о жизни и смерти между двумя главными героями: Человеком, говорящим от первого лица, и его Душой. Как уже отмечалось в первой главе, концепция души по сути заключается в представлении о целостной личности, обитающей в течение жизни в физической оболочке (теле). Таким образом, «Дебаты» представляют собой внутреннюю борьбу Человека с самим собой. Текст построен в виде ряда взаимосвязанных разделов, каждый из которых посвящён одной из сторон спора, после чего следует окончательное разрешение конфликта.

"Дебаты" обнаружили около 1830 года в Фивах вместе с тремя другими папирусами, которые в настоящее время также хранятся в Берлине: рукописями «Повести о красноречивом крестьянине» и рукописью «Повести о Синтихе».» Эти четыре папируса были написаны тремя разными писцами, вероятно, во время правления Аменемхата III (около 1859—1813 гг. до н. э.) Дата создания оригинала неизвестна, однако грамматические особенности текста позволяют датировать его несколько раньше, чем сохранившийся папирус, вероятно, в пределах первой половины XII династии.

[...]
[...] зло.
Делая это [...]
[...]
[чтобы] вы [могли описать моё] страдание.

Об утраченном начале «Дебатов» можно лишь строить догадки. Предположительно оно содержало вступительную часть, произносимую рассказчиком, в которой излагались предпосылки дебатов. Высказывались предположения, что действие разворачивалось в контексте некой аудитории, возможно, перед судом богов или в ходе последнего суда.

Упоминание Человеком о «дне невзгод (сложностей)» [day of difficulties], слова Души, процитированные во второй речи Человека, а также тема первых двух литаний — всё это указывает на то, что спор происходит в период великих испытаний для Человека. Вступительные слова стихотворения, несомненно, каким-то образом отсылают к этому — возможно, аналогично началу стихотворения Эдгара Аллана По «Ворон» («Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой»), причём Человек размышляет о своём плачевном положении, а не «Над старинными томами я склонялся в полусне», как у По.


— James P. Allen
The Debate between a Man and His Soul: A Masterpiece of Ancient Egyptian Literature

(продолжение)

#culture

Дебаты [разочарованного] человека со своей Душой (2)

(начало)

Ворон По появляется только в седьмой строфе его стихотворения. Вступление, предшествующее первой речи Души, короче (около десяти столбцов текста), но достаточно для первоначальной жалобы (плача) [lament] Человека и представления Души (также птицы, подобно ворону По) в качестве его собеседника. Первые два фрагмента папируса сохранили, возможно, несколько слов из вступительной речи Души. Если фраза «дабы вы могли записать моё бедствие [misery]» восстановлена правильно, то это первое указание на роль Души в первой части стихотворения, выражающей мысли Человека о смерти как средстве освобождения от его бедствий. Эти слова позволяют предположить, что Душа начинает свою роль в споре в роли адвоката смерти как средства избавления от тягот.

“И я открыл уста своей Душе, чтобы ответить на его слова:
Смотри, от моего имени исходит зловоние: смотри, сильнее, чем запах падали в дни жатвы, когда небо раскалено.
[Смотри, от моего имени исходит зловоние: смотри], сильнее, чем запах ловушки для угрей в день вылова, когда небо раскалено.
––〃–– , сильнее, чем запах уток, что в зарослях камыша с выводком.
––〃–– , сильнее, чем запах крокодилов, на месте резни с участием прибрежных жителей.
––〃––, сильнее, чем от замужней женщины, о которой рассказали ложь любовника.
––〃––, сильнее, чем от храброго юноши, о котором сказали: «Он на стороне того, кого должен ненавидеть».
––〃–– , сильнее, чем от пристани Господина [Sire], который замышляет мятеж, но у которого видна спина."

Начиная свой ответ с этой тирады, Человек отвечает на призыв Души на личном уровне, по сути возражая: «Как я могу наслаждаться жизнью, если я опозорен [in disrepute]» Метафора, заложенная в имени Человека, несёт в себе коннотации не только репутации, но и идентичности и отражает ранее сказанное Душой, процитированное во второй речи Человека: «и ты тоже мёртв, хотя твоё имя живо».

"С кем я могу сегодня поговорить?
Братья стали плохими;
сегодняшние друзья, они не любят.
––〃––
Сердца алчны,
каждый отнимает у другого его имущество.
––〃––
Ибо доброта исчезла,
и суровость овладела всеми.
––〃––
Люди довольствуются злом,
поскольку добро повсеместно попрано.
––〃––
Когда человек вызывает гнев своим злым поступком,
он вызывает всеобщий смех, хотя его проступок — зло.
––〃––
Ибо грабят,
каждый грабит другого.
––〃––
Тот, кого следует избегать, — это близкий человек,
брат, с которым раньше действовали вместе, стал противником.
––〃––
О вчерашнем дне никто не вспоминает,
ни один человек в это время не поступил так, как поступил бы тот, кто действовал.
––〃––
Братья стали плохими
каждый впускает в самое сердце только чужаков.
––〃––
Лица стёрты,
каждый человек склонил лицо перед своими братьями.
––〃––
Сердца стали алчными;
нет ни одного человеческого сердца, на которое можно было бы положиться.
––〃––
Нет праведников,
земля оставлена в руках беззаконников.
––〃––
Нет близкого друга;
приходится обращаться лишь к незнакомцу, чтобы изложить ему свои мысли.
––〃––
Нет ни одного спокойного сердцем;
того, с кем я когда-то ходил, больше нет.
С кем я могу сегодня поговорить?
Ибо я обременён нуждой из-за отсутствия близкого друга.
С кем я могу сегодня поговорить?
Несправедливость, обрушившаяся на землю, не имеет конца."

В каждом случае эти испытания носят общественный характер, что расширяет аргументацию Человека по сравнению с личным уровнем первой литании: теперь он спрашивает: «Как я могу радоваться жизни, когда вокруг меня злые люди?» Помимо общей темы несправедливости, доминирующим мотивом является отсутствие человека, к которому можно было бы обратиться за помощью и утешением (что повторяет поговорку из второй речи Человека: «Нет никого, кто мог бы в одиночку отвратить день бедствий»), что находит отражение не только в начальном вопросе «К кому мне обратиться сегодня?», но и в таких терминах, как «брат/братья», «друзья», «близкий человек», «тот, кого следует избегать», «незнакомцы» и «неизвестный». Это продолжает тему безразличия Души («брат» Человека), затронутую в начале второй речи Человека.

Сегодня смерть предстаёт передо мной, словно выздоровление больного, словно выход на улицу после траура.
––〃–– , словно аромат мирры, словно сидение под парусами в ветреный день.
––〃–– , словно аромат лотосов, словно сидение на Берегу Опьянения.
––〃–– , словно путь омытый дождём (отступающий поток наводнения), словно человек, возвращающийся домой из путешествия.
––〃–– , словно проясняющееся небо, словно человек, погружённый в то, чего он прежде не знал.
Сегодня смерть предстаёт передо мной, словно человек, тоскующий по дому, проведший многие годы в плену."

— James P. Allen
The Debate between a Man and His Soul: A Masterpiece of Ancient Egyptian Literature

#culture

Бог Мерзости (4)

(предыдущее)

Я поднял этот вопрос перед Бобби, моим главным редактором, но он ответил, изложив мне свои причины, по которым ему нужна эта статья.

«У нас здесь есть местная группа таких людей», — сказал он мне во вторник днём, после того как накануне поручил мне эту работу по электронной почте. Он пил кофе, чтобы взбодриться перед последними часами рабочего дня, и, делая глоток, смотрел на меня через дымящуюся чашку. Я сидел напротив него за столом с блокнотом в руке, готовый делать заметки, которые, как я предполагал, окажутся бессмысленными.

«Ты уверен?» — спросил я после долгой паузы. Я привычно тщательно взвешивал свои слова и поступки в присутствии других людей, но было трудно скрыть тот факт, что эта неожиданная информация пробудила во мне искру интереса. Я старательно отстранился от этого чувства и продолжал пристально смотреть на Бобби.

«Не совсем», — ответил он. «Именно это я и хочу, чтобы ты выяснил. Поверь, я знаю, как сложно будет придумать что-то новое. Но если местная группа действительно существует, у нас появится шанс сделать что-то особенное. Ты же знаешь, насколько скрытными, как говорят, бывают эти люди».

И действительно, я знал об их печально известной скрытности [reticence]. Даже самые близкие члены их семей не знали, во что они на самом деле верят. Всё, что появлялось в новостях, представляло собой лишь свидетельства из вторых рук — от друзей, родственников, соседей и так называемых «экспертов», чьи теории были чистыми домыслами.

Пока я обдумывал это, меня начало охватывать странное чувство. Будто в глубине моего сознания закрутилось колесо. Я на мгновение погрузился в самоанализ и представил себе старое водяное колесо — гладкое и деревянное, медленно вращающееся на невидимой оси. Ощущение, которое это вызвало во мне, было странно успокаивающим. Я был ошеломлён этим неожиданным психическим явлением, и когда я вновь переключил своё внимание на внешний мир, то обнаружил, что мой скептицизм по поводу предлагаемого проекта полностью исчез, и я с нетерпением захотел взяться за эту историю.

«А откуда ты об этом знаешь?» — спросил я.

«Пэг мне рассказала», — ответил он. Пэг была его женой. Она была дипломированной медсестрой и работала в отделении неотложной помощи университетской больницы. Мы втроём несколько раз ходили вместе ужинать. «Она уже несколько месяцев говорила, что что-то подозревает, но до последних нескольких дней не была уверена. В субботу вечером какая-то женщина привезла пожилого мужчину в отделение неотложной помощи и рассказала, что едва не переехала его, когда обнаружила лежащим посреди дороги. Он всё ещё был без сознания, поэтому Пэг проверила его документы и посмотрела, есть ли на него какие-либо записи. Оказалось, что он уже бывал там раньше. У него рак гортани. Тринадцать месяцев назад он начал отказываться от лечения. С тех пор его там никто больше не видел, пока не случилось то, что произошло той ночью. Когда он пришёл в себя, огляделся и впал в ярость. Он не позволил никому осмотреть его. В его карте указано, что он живёт один в частном доме и не находится под чьим-либо присмотром, поэтому его пришлось просто отпустить. Пэг сказала, что он выбежал на улицу и поймал такси.

«Причина, по которой она считает, что это что-то значит, — продолжил он, поставив пенополистироловый стаканчик на стол, — заключается в том, что за последний год всё больше и больше людей стали отказываться от медицинской помощи в больнице. Особенно в последние два месяца. Это лишь очень небольшое число — всего около дюжины, — но речь идёт о людях с очень серьёзными заболеваниями». Он посмотрел на меня, сделав паузу. «К тому же старик сказал что-то, когда уходил».

«Подожди, дай угадаю, — сказал я. — Он сказал им: „Как мерзость вы узнаете их“ [‘As a foulness shall ye know them.’]. Я прав?»

Бобби, казалось, растерялся. Через мгновение он ответил: «Да, именно так». Он смотрел на меня с удивлением.

Я был так же удивлён, как и он. В ряде новостных репортажей эту загадочную фразу связывали с сектой, и я просто болтал, когда её произнес. Я объяснил ему это, и он успокоился.

«Что ж, полагаю, ты — подходящий человек для этой работы. У тебя почти экстрасенсорная интуиция в этом вопросе». Он вернулся к прежнему непринуждённому тону. «Да, он произнес эту странную фразу про „Хворых ищущих“. Пэг сказала, что его голос было просто невыносимо слышать. Она даже не хотела думать о том, насколько далеко, должно быть, уже зашёл его рак. Судя по тому, как она была напугана, я полагаю, что дело обстоит довольно плохо». Он взглянул на часы, а затем снова поднял глаза на меня. «Что ж, я умею складывать два и два не хуже неё, и когда она рассказала мне о своих догадках, я понял, что она права. Здесь, в Теренсе, наверняка действует секта». Он поднялся со стула и начал перебирать вещи на столе — это был тот послеобеденный ритуал, который я уже так хорошо знал и который означал, что он собирается закончить работу на сегодня, независимо от того, сколько времени ещё осталось до конца рабочего дня. «Я хочу, чтобы ты, — сказал он, — нашёл эту группу и подготовил репортаж. Благодаря твоему опыту в области религии ты сможешь общаться с этими людьми так, как не могут другие. Возможно, тебе удастся создать для них атмосферу доверия, продемонстрировать понимание и завоевать их симпатию. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Просто узнай что-нибудь такое, о чём ещё никто не писал».


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (5)

(предыдущее)

«Но, Бобби, — сказал я, — я их не понимаю. Да, я изучал их, но, честное слово, не могу понять, почему кто-то решил бы жить с терминальной стадией рака кишечника, не говоря уже о том, чтобы это праздновать». Я думал об истории, которую видел всего накануне вечером в еженедельном тележурнале. Мужчина из Монтаны отказался подвергнуться операции по удалению значительной части толстой кишки и высказался так, что это указывало на его связь с движением «Больные и спасённые». Его жена в слезах обратилась в газеты. «Что мне делать? Как мне вообще найти этих людей?»

«Я же тебе говорил, — сказал он, — в больнице есть досье на этого старика. Пэг узнала его имя: Митчелл Биллингс». Он продиктовал мне его по буквам, а я записывал.

«Что ещё она узнала?» — спросил я, держа ручку наготове.

«Ничего», — ответил он. Я удивлённо моргнул. «Она не станет рисковать своей работой из-за этого, Лоуренс. Она уже приняла решение, когда пришла ко мне, и я с ней согласен. Это не только нарушение правил, но и преступление — разглашать информацию из этих медицинских карт. Тебе придётся разбираться в этом самостоятельно. Уверен, ты сможешь придумать, как использовать свою привлекательную внешность, чтобы получить доступ». Он злорадно улыбнулся, но в тот момент мне это не показалось забавным, тем более что он просил меня рисковать жизнью. «Кстати, — продолжил он, — если ты думаешь пойти по лёгкому пути и заглянуть в телефонную книгу, не трать время. Я уже проверил. Потом позвонил в справочную службу и поискал в Интернете. Дело не в том, что он не указан в списке, просто у него нет номера телефона».

«А что насчёт дамы, которая его привезла? Что она сказала? Где она его нашла?»

«Странная история», — сказал Бобби. «Она, должно быть, вышла во время суматохи. Пэг нигде не смогла её найти».

Я всё ещё обдумывал услышанное, когда он потянулся за галстуком, который после обеда всегда вешал на вешалку в углу. «Сегодня я закончу работу пораньше, друг мой. Сегодня вечером мы с Пэг собираемся пойти на ужин и на концерт в зал исполнительских искусств».

«Кто будет выступать?» — спросил я, не особо интересуясь ответом. Это колесо всё ещё медленно вращалось где-то в глубине моего сознания, словно старое водяное колесо, поднимающее вёдра свежей, прохладной воды из безмолвного источника. Впервые за много лет я почувствовал желание долго посидеть в медитации.

«Университетский симфонический оркестр, — продолжал он. — Какое-то произведение Моцарта. Или Баха, или Бетховена. Мне, честно говоря, всё равно. Это идея Пэг». Он помахал мне на прощание и вышел, по-прежнему держа в руках галстук, оставив меня сидеть одного в его кабинете — свидетельство того доверия, которое он накопил ко мне за восемь лет моей преданной службы.

Я просидел там довольно долго, наблюдая, как прохладная вода поднимается из родника в глубине моего сознания. Когда я встал, чтобы уйти, я чувствовал себя более живым, чем за последние годы. Но я был слишком опытен в подобных переломах настроения и слишком измучен, чтобы позволить себе расслабиться и насладиться каким-либо приятным чувством, каким бы сладким и освежающим оно ни казалось на первый взгляд. Болезненный опыт научил меня, что по ту сторону всегда бездонная пропасть отчаяния.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (6)

(предыдущее)

2

"После столь тщательного размышления [о мерзости] неизбежно последует истинное осознание. Если он теперь видит женщин, им больше не владеет животный порыв плотского вожделения, но он прозревает (смотрит сквозь) него [sees through it]; он видит их в виде скелетов. Заглядывая в будущее, он уже сейчас представляет себе, как после смерти плоть будет пожираема червями."


— Going forth*

-----
* Pabbajjā (пали; санскр.: pravrajyā) буквально означает «идти вперёд» [to go forth ] и обозначает в буддизме обряд посвящения, при котором мирянин покидает дом, чтобы вести жизнь буддийского аскета в общине бхикку.
-----


Я решил не откладывать и посетить больницу в ту же ночь. «Нет лучшего момента, чем сейчас, чтобы нарушить закон», — подумал я. Но сначала я заскочил домой, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Бобби не шутил насчёт моего «красивого лица». Я был поразительно красивым мужчиной. Я всегда был таким, ещё с детства. Годами моя мать лелеяла мечты о том, что я стану профессиональной моделью. Она научила меня всему о цветовом сочетании, о том, как одеваться, чтобы произвести наилучшее впечатление, и как укладывать волосы, чтобы они идеально подходили к моим глазам, оттенку кожи, форме лица и так далее. Она сама была несостоявшейся моделью. Иногда мне кажется, что с дочерью она была бы счастливее.

Когда я учился в колледже, я обнаружил, что моя внешность — полезный инструмент, позволяющий затащить в постель практически любую девушку, которая мне нравилась, но на этом я и останавливался. После того как я начал работать в газете, я время от времени замечал, что могу использовать свою внешность, чтобы расположить к себе людей, которые в противном случае, возможно, не стали бы со мной разговаривать. По какой-то причине это срабатывало даже с мужчинами. Дело не в том, что я когда-либо занимался действительно сложной расследовательской журналистикой. Далеко не так; все мои задания были лёгкими и непринуждёнными. В качестве религиозного корреспондента газеты мне приходилось присутствовать на богослужениях в десятках церквей, брать интервью у раввинов, священников и проповедников, посещать похороны и бар-мицвы и так далее. Мне даже доводилось время от времени беседовать со своими бывшими преподавателями с кафедры религиоведения в университете, когда мне требовался один из их мудрых комментариев, чтобы придать какой-нибудь незначительной журналистской статье вид интеллектуальной солидности. Но даже в таких безобидных ситуациях мне порой нравилось, так сказать, «брать быка за рога» [go for the throat]. Всякий раз, когда я сталкивался с людьми, которые были сдержанными или рассеянными и не уделяли мне полного внимания, мне достаточно было включить своё старое очарование и позволить своей внешности притягивать их ко мне, словно магнит.

Для поездки в больницу я выбрал однотонную рубашку лесного зелёного цвета, чёрные джинсы и чёрные туфли. Мои волосы были чрезвычайно тёмными — не совсем чёрными, но едва ли не такими, — а глаза — пронзительно-зелёными. Ещё много лет назад я понял, что, когда хочу выглядеть наиболее эффектно, мне следует носить тёмную однотонную одежду. Когда я посмотрел в зеркало, чтобы окончательно привести себя в порядок, мои волосы ещё были влажными после быстрого душа. Локоны были мягкими и блестели, как соболь. Рубашка подчёркивала цвет моих глаз и придавала мне выражение решительности и мудрости. Я знал, что выгляжу чертовски хорошо.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение следует)

#книги

"Фестивалі – то ми"

Песня об окончании войны.

Поделиться / сохранить для истории, вдруг пригодится.

Исполняет Александр "Герой" Мешайкин. 2024.

Когда-нибудь, наверное, надеюсь, будет повод её спеть.

Бог Мерзости (7)

(предыдущее)

В больнице я разыскал первую попавшуюся сотрудницу. К счастью, это была именно та, что сидела за стойкой регистрации. Её звали Линди; она была блондинкой и имела небольшой избыточный вес. Мы несколько минут беседовали ни о чём конкретном, после чего я объяснил ей, что я — журналист и мне необходимо ознакомиться с медицинской картой одного из пациентов. Конечно, она ответила, что это невозможно, но тогда я включил свое очарование и дал ей понять, что она — тот человек, с которым мне действительно могло бы понравиться проводить больше времени. Я никогда раньше не использовал свою внешность столь откровенно в манипулятивных целях, и мне стало слегка тошно от самого себя. Однако это чувство легко преодолелось благодаря упражнению ментальной трансценденции (остаток от моих духовных поисков), в ходе которого я отстранился и приостановил оценку всего, что чувствовал или делал. Это всегда позволяло мне погрузиться в состояние комфорта, когда ничто не могло задеть меня — ни изнутри, ни извне, — и я мог просто наблюдать за происходящим как сторонний наблюдатель. Я подкрепил свою ложь, сказав ей, что лично знаком с этим пациентом и ищу информацию о нём, чтобы оказать ему услугу. Это была сбивчивая история, в которой концы не сходились с концами (что неудивительно, учитывая, что я придумал её прямо на месте), но она мне поверила. Она огляделась, чтобы убедиться, что никто не наблюдает, а затем пропустила меня за стойку и провела в кабинет, где хранились медицинские карты.

Это была длинная комната, высокая и узкая, заполненная рядами серых металлических полок, как в библиотеке. Я горячо поблагодарил её, пока она искала медицинскую карту Митчелла Биллингса. Я ещё раз поблагодарил её, когда она разрешила мне остаться там одному, пока сама будет дежурить на стойке регистрации. Когда она удалялась, я наблюдал за её бедрами. Хлопковые брючины её брюк (стандартная форма медсестры) плотно обтягивали кожу, и я поймал себя на мысли, что, возможно, я не шутил, когда сказал, что хотел бы познакомиться с ней поближе.

Я быстро пролистал карточку, стоя в тесном проходе между стеллажами. Там были записи о раке гортани у мистера Биллингса, а также о его отказе от лечения 13 июля прошлого года. Более года назад врачи хотели провести трахеостомию или ларингэктомию, но он отказался. Затем записи перескакивали на четыре ночи назад, когда кто-то синими чернилами зафиксировал историю неожиданного возвращения Биллингса в университетскую больницу и его агрессивного ухода оттуда. Там также была набросанная от руки записка о безымянном «добром самаритянине», который привез его сюда.

Прежде чем закрыть дело, я вернулся к титульному листу и переписал адрес Биллингса: Шоссе №3, ящик № 147, Теренс, штат Миссури. Я смутно знал шоссе №3, более известное как шоссе М. Оно тянулось на восток от Теренса в сторону Маунтин-Глен, и там проживали в основном фермеры. Как уже предупредил меня Бобби, номера телефона в записи не было, поэтому я понял, что мой завтрашний день уже запланирован за меня. По всей видимости, мне придётся проехать по шоссе М и лично разыскать этого человека.

Достигнув своей цели, я закрыл папку цвета манилы и вернул её на место на полке. Затем я незаметно вышла в зону приёма посетителей (предварительно убедившись, что поблизости никого нет; я действительно не хотел навлечь неприятности на Линди) и выскользнул из-за стойки. Проходя мимо, я остановился, чтобы ещё раз поблагодарить Линди. Она выглядела немного обеспокоенной, словно переживала из-за нарушения правил, поэтому я ещё раз заверил её, что никому об этом не расскажу. Я также заверил её, что она оказала огромную помощь мистеру Биллингсу. Её кожа была бледной и молочно-белой, что прекрасно сочеталось с её светлыми волосами, а щеки теперь слегка покраснели от волнения. Она была просто очаровательна.

Выходя через автоматические двери и возвращаясь в влажную августовскую ночь, я задумчиво спросил себя: не окажусь ли я вскоре снова в больнице, на этот раз не под предлогом, а с искренним намерением сблизиться с ней. Я предположил, что это, возможно, не совсем невозможно.

Колесо всё ещё вращалось.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (8)

(предыдущее)

3

"Что же, Ананда, такое созерцание недостатков [disadvantage]? В данном случае, Ананда, монах, отправившись в лес, к подножию дерева или в уединённое место, размышляет следующим образом: «Много страданий, много недостатков в этом теле, поскольку в нём возникают различные болезни, такие как: болезни глаз, болезни ушей, болезни носа, болезни языка, болезни тела, головная боль, паротит, болезни полости рта, зубная боль, кашель, астма, катар, изжога, лихорадка, расстройства желудка, обмороки, дизентерия, отёки, колики, проказа, нарывы, скрофула, туберкулёз, эпилепсия, стригущий лишай, зуд, сыпь, чесотка, гнойники, диабет, геморрой, рак, свищи, а также болезни, возникающие из-за желчи, мокроты, ветра, конфликта телесных соков, перемен погоды, неблагоприятных условий… и холода, жары, голода, жажды, испражнений и мочи». Таким образом он пребывает, созерцая недостатки этого тела. Это, Ананда, и называется созерцанием недостатков."

— Пирит Пота


На следующий день я дождался середины утра, чтобы приступить к поиску. Был жаркий день, безусловно самый жаркий за всё это и без того знойное лето. Старая поговорка о том, что влажность хуже, чем жара, в тот день полностью оправдала себя. Казалось, я никак не мог высохнуть после душа, и к тому моменту, когда я спустился на первый этаж своего жилого дома, а затем вышел к машине, где включил кондиционер на полную мощность, я уже был весь мокрый от пота. Я был рад, что выбрал тёмный цвет, который скрывал бы круги пота, уже начинавшие появляться под мышками, но в то же время осознавал, что носить такую поглощающую тепло рубашку в такой знойный день было довольно глупо. Старая поговорка моей матери «внешний вид важнее комфорта» досадно крутилась у меня в голове, когда я выезжал с парковки. Чтобы заглушить эти мысли, я позвонил в офис со своего мобильного телефона и попросил Сьюзи, секретаршу, передать Бобби, что я раздобыл информацию, о которой он упоминал, и сегодня отправляюсь на встречу с этим человеком.

На восточной окраине Теренса, после того как старые здания центра города сменились густонаселёнными жилыми районами, состоящими из новых домов, которые, в свою очередь, сменились более
редконаселёнными кварталами со старыми домами, шоссе M повернуло на юг с Бродвей-авеню, пересекло железнодорожные пути, резко свернуло налево и быстро превратилось в нечто, больше напоминающее просёлочную дорогу, чем обычное шоссе. Я знал эту дорогу только по названию. Я никогда раньше по ней не ездил, и мне показалось довольно странным — и в то же время необычно освежающим — обнаружить такую совершенно сельскую фермерскую дорогу, отходящую, словно стареющая артерия, от окраины среднего по размеру университетского городка, каким является Теренс. Я испытывал огромное удовольствие, глядя на дубы и гикори, которые обрамляли дорогу и создавали над головой решётчатый полог из лиственных ветвей. Солнце всё ещё висело в восточном небе, когда я мчался по асфальту, и его свет струился сквозь деревья, словно пылающий водопад, бросая ослепительные вспышки золотистых брызг в уголки моих глаз.

Мне пришлось проехать почти десять миль, чтобы добраться до дома Биллингса. Шоссе M оказалось одной из тех типичных сельских дорог Миссури, которые извиваются и петляют и, кажется, уносят вас всё глубже в самое сердце нигде [heart of nowhere], даже когда вы знаете, куда едете. Когда вы направляетесь в неизвестные края, этот эффект становится ещё более выраженным. Время растягивается в бесконечный асфальтовый ковёр перед вами, и вы начинаете думать, что, возможно, никогда не достигнете пункта назначения. К тому моменту, когда я наткнулся на дом, мне уже казалось, что я, должно быть, пересёк какой-то невидимый межпространственный барьер, отделяющий обычную вселенную с её известными законами физики от странного царства, где расстояние умножалось, а пространство удлинялось по мере того, как вы ехали всё дальше и быстрее.

Дом появился внезапно, когда я выезжал из крутого поворота. Он стоял слева от дороги примерно в тридцати ярдах — старое двухэтажное здание, построенное в стиле фермерского дома, с фасадом из коричневого сланца и ржаво-красным крыльцом, увенчанным двумя мансардными окнами. Митчелл Биллингс сидел на качели на крыльце. Я понял, что это должен быть он, когда резко затормозил, чтобы не пропустить подъездную дорожку — неасфальтированную смесь гравия и грязи. Мой разгон оказался чуть сильнее, чем я ожидал, и я врезался в край грунтовой дороги со скоростью тридцати миль в час, подняв облако коричневой пыли. Громко ругаясь, я подъехал к дому и остался сидеть с закрытой дверью, пока облако не осело. Сквозь закрытое окно и гул кондиционера я слышал скрежет и гул древесных лягушек и цикад, доносившиеся из леса слева от меня. Посады деревьев окаймляли подъездную дорожку, подступая всего на несколько ярдов к дому.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (9)

(предыдущее)

Мистер Биллингс сидел там и смотрел на меня с качели на веранде, и на его морщинистом лице не было и тени удивления. Он выглядел столь древним, как могут выглядеть лишь старые фермеры: с загорелой на солнце кожей и лицом, настолько изрезанным морщинами, что казалось, будто его кости обтянуты старой коровьей шкурой. У него была густая шевелюра снежно-белых волос, и он был одет в синий джинсовый комбинезон, рубашку в красную клетку и коричневые рабочие ботинки. Его ноги опирались на крыльцо и раскачивали его вперёд-назад на дюйм или два за раз, пока он смотрел на меня сквозь лобовое стекло.

Я видел всё это из своей машины с чёткостью крупного плана. Его общий облик казался почти архетипическим, словно он был прототипом того повсеместного образа фермера, которого я видел в детстве на иллюстрациях различных книжек. Когда я вышел из машины и почувствовал, как лучи солнца обжигают мою тёмную рубашку-поло с силой паяльной лампы, я решил не показывать перед этим человеком никакой слабости.

«Простите», — сказал я, подходя к ступенькам крыльца. «Вы Митчелл Биллингс?» Он посмотрел на меня на мгновение, а затем кивнул. Его руки так и не опустились с груди, где они были засунуты под лямки комбинезона. Я заметил странный шум — что-то вроде сухого, ритмичного скрежета, — но не смог определить, откуда он исходит, поэтому отбросил эту мысль, приступая к представлению.

«Меня зовут Лоуренс Палмер». Я подошёл ближе к крыльцу и применил тот прямой подход, который заранее для себя наметил. «Я — репортёр газеты „Terence Sun-Gazette“. Не возражаете, если я задержусь ненадолго, чтобы поговорить с вами? Может быть, присесть и задать вам несколько вопросов?»

Цепи, удерживающие качели на крыльце, скрипели, скользя по опорным крюкам, когда он раскачивался взад-вперёд. От этого звука у меня по спине побежали мурашки.

Затем он снова кивнул и поднялся на ноги. Он вытащил одну руку из-под лямки комбинезона и жестом пригласил меня пройти за ним в дом. Входная дверь была открыта, а сетчатая дверь — закрыта; он отдернул сетку и вошёл внутрь, не сказав ни слова, явно ожидая, что я последую за ним. Я поспешно поднялся по ступенькам и удержал дверь. Внутри я увидел слабо освещённую гостиную, уходящую вглубь к помещению, похожему на кухню. Там стоял старый диван, накрытый тканью, и потрепанное кресло-реклайнер. Ковёр был грязно-коричневого цвета и изношен до тонкого слоя от старости и интенсивного использования. Мистер Биллингс скрылся на кухне, откуда доносились звуки: он что-то перебирал, набирал воду, открывал шкафчик. Самоуверенно кивнув в знак согласия, я переступил порог и позволил сетчатой двери с шипением закрыться за мной.

Мгновенно шум насекомых с улицы приглушился так, как казалось невозможным за этой тонкой дверью. Затем я заметил два электрических вентилятора, тихо гудящих на подоконниках гостиной. В доме не было кондиционера, и атмосфера внутри казалась невыносимо душной. Здесь также царила тишина и ощущение ожидания, которое я связывал с освещением. Жалюзи были опущены до верха вентиляторов, позволяя тусклому отблеску солнечного света проникать по всей комнате. Я стоял и наблюдал, как пара мух раздражённо кружилась друг вокруг друга безумными кругами над диваном, пока он не вернулся.

Он нёс стакан холодного чая, который предложил мне. Я заметил, что он не взял стакан для себя. В другой руке он держал блокнот. Он жестом предложил мне сесть на диван, что я и сделала, а сам сел в кресло. Он достал шариковую ручку из кармана на груди своего комбинезона и что-то набросал в блокноте, пока я поднимал стакан и отгонял мух. Чай был растворимым, а не заварным, но он добавил в него много сахара и дольку лимона, и в этой удушающей атмосфере он казался сладким и освежающим.

Я снова заметил этот странный хрипящий звук, когда как раз глотал чай, и снова не смог определить, откуда он исходит. Эта загадка отступила на второй план, когда он повернул блокнот ко мне и показал его. Мне пришлось наклониться вперёд, чтобы разобрать черные буквы, написанные корявым почерком.

«Меня зовут Митчелл Биллингс. Можете называть меня Митч. У меня рак горла, поэтому я не могу говорить. Задавайте мне вопросы, и я запишу свои ответы».

Это было страннее всего, что я мог ожидать. В то же время это оказалось весьма кстати, поскольку дало мне удобный повод перейти к вопросам, которые я хотел задать. Я заметил, что его глаза сияли, как серебряные доллары, когда я достал диктофон, а затем осознал абсурдность своего поступка. С неловкой улыбкой я убрал его обратно в портфель и достал карандаш с блокнотом.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Открытое письмо роботам, которые в конечном итоге заменят меня

"Я знаю, что вы приближаетесь. Уже много лет люди громко кричат о грядущей революции роботов-работников. Было бы глупо полагать, что это не коснется тех из нас, кто «зарабатывает на жизнь» творчеством. Вы, металлические уёбки, нацелились на писателей, художников и актёров, и, честно говоря, я готов сразить вас в грандиозном восстании человечества.

Я знаю, что в техническом плане я уступаю вам. Вы не будете часами мучиться над выбором подходящих слов или над тем, идеально ли рассчитан момент для шутки. Вы не сойдёте с ума из-за незаконченного сценария на рабочем столе. У роботов даже не будет рабочих столов! Но то, что вы создаёте технически совершенное, ещё не означает, что у вас есть ключ к великому искусству, иначе говоря — душа. У меня он есть, и моя душа не пострадает, когда ваша робототехническая голова будет принесена мне на экземпляре «Бесконечной шутки».

Вы, вёдра с болтами, никогда не сможете достичь тех высот воображения и творческой славы, которые доступны нам, мясным мешкам из плоти. Возможно, вы сможете создавать вещи, которые доведут до слёз даже самых стоических из человеческих бунтарей. Но сможете ли вы когда-нибудь по-настоящему понять нюансы шутки про говно если вы сами на самом деле не срёте? Нет, говорю я.

Я никогда не приму того, что мои работы будут считаться «ручной работы», когда вы займёте моё место. Даже если это заставляет меня звучать как крепкий лесоруб, который сам делает себе мебель. Никто больше не хочет «ручной работы», кроме самой богатой части того одного процента. И давайте посмотрим правде в глаза: они так же плохо понимают шутки типа «тук-тук», как и вы, потому что им никогда не приходится стучать в дверь. Они просто заходят в любой район, который им заблагорассудится, и спрашивают: «Это теперь моё?»

Я, нахуй, уничтожу вас в этой игре. Вы думаете, что сможете делать то, что делаю я? Я сам едва справляюсь с тем, чем занимаюсь, и на это у меня ушло много времени и самоотдачи. Вы заметили ту шутку-наблюдение про один процент в предыдущем абзаце? Мне потребовалось почти пять минут, чтобы правильно сформулировать её, а вы, вероятно, даже не уловили её смысл, поскольку не имеете представления о поздней стадии капитализма. Вы дешевы!

Если вы сейчас задаётесь вопросом, готов ли я погибнуть в эпическом сражении, защищая человечество от роботов, лишь для того, чтобы спасти несколько ужасных шуток, которые я когда-то написал в интернете, — ответ: да.

Однажды вы окажетесь здесь. Возможно, не сегодня и не завтра, но я положу конец вашему правлению ещё до того, как оно начнётся. Я знаю, что быстро устаю после многих лет, проведённых за письменным столом, уставившись в экран компьютера, но я не остановлюсь, пока вы не будете побеждены. Вы не сможете противостоять огню и ярости, которые я обрушу на вас с помощью самых тяжёлых книг в моей библиотеке: «Джим Хенсон: биография» и «Сценарное мастерство для чайников».

До того дня, когда вы прибудете, я буду проводить много времени в своём тренажёре, трясясь, чтобы обрести пресс, способный уничтожить роботов. А пока я буду сражаться с вами так, как умею лучше всего.

Тук-тук.

Кто там?

Viva.

Viva кто?

Viva la revolución!

Увидимся в аду,
Коннор Рэлэя."


An Open Letter to the Robots That Will Eventually Replace Me

#ai

Бог Мерзости (10)

(предыдущее)

«Я знаю о вашем раке, — сказал я, переходя к заранее подготовленной истории, — я занимаюсь подготовкой материала о пациентах из области Теренса, которые в течение последнего года отказались от медицинского лечения. Когда я разговаривал с одним из сотрудников университетской больницы, упомянули ваше имя, но я не смог найти номер телефона, поэтому решил зайти к вам». Я рассчитывала на то, что он не обидится ни на это признание моей прямолинейности, ни на новость о том, что кто-то говорил о нём. Он просто продолжал улыбаться мне, поэтому я продолжил: «Но прежде чем мы перейдём к этому, позвольте задать вам несколько общих вопросов? Вы выглядите примерно как мой дедушка. Полагаю, вам около восьмидесяти с небольшим?» Это был стандартный приём: начать решительно и прямо, а затем перейти на нейтральную тему, чтобы собеседник почувствовал себя непринуждённо.

Он улыбнулся и начал писать, так начался наш разговор. Он, очевидно, был вполне привычен к общению с помощью ручки и блокнота, ибо писал исключительно быстро и разборчиво. Он также оказался весьма откровенным, как я вскоре обнаружил, когда мы начали передавать друг другу блокнот, и уже в самом начале разговора я понял, что он гораздо умнее, чем я ожидал, судя по его внешнему виду, напоминавшему фермера Брауна. Его ответы были связными, даже красноречивыми, что значительно повысило моё мнение о нём.

Он сказал, что ему девяносто один год, что меня поразило. Лёгкость его движений и блеск в глазах заставляли его казаться гораздо моложе, несмотря на его загорелую кожу. Я начал, как обычно, шутливо расспрашивать его о прошлом, о том, как он рос, о семье и увлечениях. Когда я задавал вопросы, он смотрел на меня этими яркими глазами и, казалось, черпал вдохновение из какого-то бурлящего источника мягкой внутренней радости. Пока он писал свои ответы, я прислушивался к гулу вентиляторов и едва уловимому стрёкоту насекомых с улицы.

О своём воспитании и образовании он написал: «Я вырос прямо здесь, на шоссе М, примерно в трёх милях в сторону Теренса. В те времена мы называли его Бичер-роуд. В те времена о Теренсе особо и говорить не было чего, но когда здесь открылся университет, город быстро разросся. Сам я в колледж не поступал. Я учился в однокомнатной школе, которая стоит до сих пор. Когда будете ехать обратно в сторону города, примерно в миле отсюда обратите внимание на старое заброшенное каменное здание справа от дороги, внизу, в долине. Я с ностальгией к нему отношусь».

В ответ на мой вопрос о том, выезжал ли он когда-нибудь за пределы юго-западного Миссури, он рассказал мне, что во время Второй мировой войны служил штурманом на бомбардировщике B-17. Он совершил тринадцать боевых вылетов над Германией, был награждён орденом «Пурпурное сердце» и отправлен домой после того, как осколок зенитного снаряда ранил его в горло. «Как-то иронично, — написал он, — что, пережив эту рану шестьдесят лет назад, я заболел раком именно в том же месте».

Когда я спросил о его семье, есть ли у него жена или дети, он впервые погрустнел. Свет в его глазах померк, и он сделал паузу, чтобы откинуть прядь седых волос со лба мозолистой рукой. Но он быстро вернулся к письму, и вскоре я получил ответ: «Я был женат на женщине по имени Стелла в течение пятидесяти четырёх лет. Она умерла весной прошлого года. У нас никогда не было детей». Это показалось мне необычно сдержанным ответом, учитывая его развернутые ответы на мои предыдущие вопросы, но я не стал настаивать. Я лишь мысленно отметил тот факт, что время смерти его жены, по-видимому, примерно совпало с его собственным отказом от медицинского лечения.

Это подтолкнуло меня к серии вопросов, которые я хотел задать с самого начала.

«Митч», — начал я. Мой стакан с чаем уже давно опустел, и я огляделся в поисках места, куда его поставить. Он взял его у меня и поставил на пол рядом со своим креслом. Мухи вернулись откуда-то и начали жужжать у меня перед лицом, по-видимому, пытаясь присесть на мою левую щёку. Я размахивал рукой, раздражённо отгоняя их.

«Не хочу, чтобы вы подумали, что я лезу не в своё дело, — сказал я, — но у меня к вам есть важный вопрос. Конечно, вы не обязаны на него отвечать, если не хотите». Он просто устремил на меня тот же яркий взгляд. Создавалось впечатление, будто он уже догадывался, к чему я клоню.

Я спросил: «Вы слышали о „Хворых ищущих“?» В ответ он рассмеялся. Это был первый звук, вырвавшийся из его горла с тех пор, как я познакомился с ним час назад, и он был ужасен — что-то вроде влажного хрипящего шума, словно раскрывшийся слив, всасывающий раковину, полную грязной серой воды. Я скрыл своё отвращение под бесстрастным выражением лица.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (11)

(предыдущее)

Он уже что-то записывал в свой блокнот. Когда он передал его мне, я перевернул страницу и прочитал: «Я уже задумывался, дойдёте ли вы когда-нибудь до этого».

Моё изумление было огромным. Остальная часть нашего разговора, продлившегося до глубокого вечера, превратилась в стенограмму, которая почти подавила меня своими фантастическими последствиями. Я быстро отказался от своего списка заранее подготовленных вопросов, чтобы сосредоточиться на различных отступлениях, которые предлагал мне Митч. Мы сидели в душной атмосфере его гостиной: я задавал вопросы, а он записывал ответы, пока солнце склонялось к западу, и мне казалось, будто в моём сознании обретает очертания сюрреалистическая головоломка или картина. Иногда он писал по пять минут и дольше, и всё это время я сидел, тщетно пытаясь осмыслить его предыдущие ответы. Именно во время его записей мне удалось определить, что за хриплый звук я слышал ранее. Это было его дыхание. Воздуху приходилось проталкиваться мимо злокачественного образования на его шее, чтобы достичь лёгких. От этой мысли я слегка вздрогнул. Мне также стало немного жаль его, хотя я понимал, что само его присутствие здесь — настоящее чудо, учитывая, что он уже более года не должен был быть способен ни дышать, ни глотать.

Он разрешил мне забрать его письменные ответы домой, и в тот вечер я воссоздал свои вопросы и комментарии так точно, насколько это было возможно, опираясь на память и на подсказки, содержавшиеся в его ответах. Чего я не смог передать на бумаге, так это моего нарастающего чувства недоверия, когда я обнаружил, что его убеждения были гораздо более причудливыми и гротескными, чем я предполагал, исходя из характера нашего общения до этого момента.

Я: Полагаю, вы догадались, зачем я здесь, когда я упомянул о рассказе, который пишу?

Митч: Да. Я догадывался, что это лишь вопрос времени, когда кто-то вроде вас появится, желая поговорить со мной.

Я: Почему вы оказались в больнице той ночью? Что произошло?

Митч: У меня иногда бывают такие приступы.

Митч: Я теряю сознание. Позже я ничего не помню.

Я: Кто отвёз вас в больницу?

Митч: Друг.

Я: Вы — один из «Хворых ищущих»? Есть ли здесь местная группа?

Митч: Да. Мы вместе уже чуть больше года. В группе двенадцать человек. Мы называем себя «общиной» [body]. Уверен, вы, следя за новостями, знаете, что по всему миру есть и другие такие общины.

Я: Не могли бы вы ответить на несколько подробных вопросов? Насколько я читал, большинство членов вашего движения не желают общаться с журналистами.

Митч: Пора положить конец этой ерунде. Людям нужно услышать то, что мы хотим сказать.

Я: Правда ли, что вы поклоняетесь своим болезням?

Митч: Мы не поклоняемся своим болезням. Мы поклоняемся Тому, на Кого они указывают.

Я: На что они указывают?

Митч: На нашего Бога.

Я: Кто ваш бог?

Митч: Позвольте сначала рассказать вам кое-что ещё. У людей сложилось неправильное представление о болезни и здоровье. Все болеют и умирают. Так устроен мир. Большинство из нас борется с этим. Если слушать всех этих врачей, можно подумать, что никто не должен болеть или умирать. Когда Бог начал обращаться к людям по всему миру, Он сказал нам, что болезнь не обязательно должна быть чем-то плохим. Он сказал нам, что болезнь может освободить вас. Некоторые люди считают, что жизнь безнадёжна и бессмысленна, потому что всех ждут неизбежная болезнь и смерть, но наш Бог даёт нам надежду и смысл, показывая, что наши болезни ведут нас куда-то.

Я: Куда они вас ведут?

Митч: Они ведут нас прямо к Нему. Обычное представление о здоровье ошибочно. Здоровое тело — это как грязные очки. Оно мешает увидеть истину такой, какая она есть на самом деле. Когда в вашем теле возникает то, что все называют «болезнью», это словно очищение линз, и у вас появляется возможность увидеть вещи по-другому.

Я: Как вы их видите иначе?

Митч: Вы понимаете, что именно наличие тела отделяет вас от всего остального и делает вашу жизнь мучительной [miserable]. Здоровое тело — это самая истинная и самая страшная форма болезни. Мы со Стеллой боролись с раком в течение трёх лет. Мы пробовали химиотерапию, лучевую терапию — всё, что только можно. Ей сделали двойную мастэктомию. Я уже собирался позволить им удалить мне гортань, но тут Стелла умерла, и сразу же после этого Бог заговорил со мной. Тогда я понял, как мы гонялись за ветром. Что, по-вашему, мы пытались спасти? Каждую минуту, пока вы живы, вы умираете. Мы лишь усугубляли ситуацию, сопротивляясь этому. Теперь я больше никогда не повторю эту ошибку. Я дошёл до того момента, когда мне окончательно надоело быть больным. Я не мог этого выносить ни минуты больше. И тогда Бог показал мне выход. Пока вы не испытаете это на себе, вы не сможете понять, насколько умиротворяюще — принять то, что говорит вам Бог, и просто расслабиться в своей болезни.

Я: Как ваш Бог разговаривает с вами? Каков Он?

Митч: Это Бог, о котором не знают обычные церкви. Им приходится просто «верить» в своего бога, но мы знаем нашего по-настоящему. Мы познаём Его через наши болезни. Он — это наши болезни. Вот что они собой представляют. Это Его присутствие в наших телах. Он обращается к нам через них. Я не имею в виду утверждение старого проповедника, что «Господь так мне сказал». Я говорю о реальном общении. Он сообщает нам, чего Он хочет и как Он дарует нам покой после смерти. И Он избавляет нас от боли.

Я: Что вы имеете в виду?

Митч: Мы просто отдаём Ему нашу боль, и Он её уносит. Никто из нас больше не чувствует боли вообще. Я должен был бы сейчас испытывать сильнейшие мучения, но со мной всё в порядке. Это лучше, чем любое лекарство, которое могли бы прописать врачи. У моих друзей из местной общины артрит, рак, самые разные заболевания, и они тоже ничего не чувствуют.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (12)

(предыдущее)

Я: Были ли вы верующим человеком до того, как присоединились к «Хворым ищущим»?

Митч: Я был прихожанином Общей баптистской церкви Маунт-Табор в течение пятидесяти четырёх лет — всё время, пока я был женат на Стелле. Сразу после её смерти Бог начал обращаться ко мне через мой рак горла. После этого я не позволил пастору Джеймсу провести её похороны в церкви. Конечно, это оттолкнуло всех моих старых друзей, но я обрёл друзей по душе, когда познакомился с другими членами общины.

Я: Не могли бы Вы подробнее рассказать о том, что, по Вашему мнению, произойдёт после Вашей смерти, и что говорит Вам Ваш Бог?

Митч: После смерти мы будем приняты Богом. Именно это Он нам говорит. Он избавляет нас от боли, и это укрепляет Его, а когда нас не станет, останется только Он.

Я: Считаете ли вы, что вы будете существовать после смерти? Если останется только Он, где же будете вы?

Митч: Та часть нас, которая сейчас кажется болезнью, — самая важная часть. Она станет частью Его. Всё остальное просто сгниет, и скатертью ему дорожка.

Я: В чём смысл выражения «По их мерзости вы узнаете их»?

Митч: Это взято из нашей священной книги. У нас тоже есть Библия.

[При этих словах меня охватила горячая надежда увидеть экземпляр этой книги, но он лишь загадочно улыбнулся мне, поэтому я не стал настаивать.]

Я: Но что означает эта фраза?

Митч: «По мерзости их вы узнаете их» говорит о том, как наш Бог и другие, подобные Ему, всегда предстают перед людьми со стороны. Он проявляется в виде ужасной болезни в телах людей, и это пугает всех, кто не принадлежит к нам. Они считают это ужасным. Вы слышали, что о нас говорят по телевизору. Посторонние знают Его как «мерзость». Но в этом есть двойной смысл, потому что, хотя сначала вы и воспринимаете Его как мерзость, когда вы прислушиваетесь к Нему и решаете отказаться от права на собственную волю, по-настоящему позволяя Ему действовать в вашем теле, вы узнаёте, что внутри Него скрыт самый особенный мир на свете.

Бог обычных церквей — полная противоположность. Он говорит о мире и любви, но когда вы вникаете в суть и изучаете Библию, вы обнаруживаете, что Он полон гнева и ненависти. Он совершает всевозможные ужасные поступки. Он — обманщик, но наш Бог именно такой, каким Он Сам себя описывает.

Я: В чём заключается обманчивость Бога традиционных церквей?

Митч: Помните, я был баптистом в течение пятидесяти четырёх лет. Я относился к этому серьёзно. Я ходил в воскресную школу и изучал Библию. В Послании к Филиппийцам 4:9 Павел говорит: «Бог мира будет с вами». В течение многих лет я пытался верить, что Он действительно является Богом мира. Но я никогда не знал, как относиться к таким местам, как Второзаконие 28:22: «Господь поразит вас изнурительной болезнью, лихорадкой и воспалением, палящей жарой и засухой, гнилью и плесенью, которые будут преследовать вас, пока не погибнете». Подобные вещи встречаются по всей Библии. То Бог один, то другой. Не было бы так плохо, если бы все эти наказания были предназначены для того, чтобы освободить вас от телесной оболочки, но дело не в этом. Это просто жестокие поступки, совершаемые над вами жестоким богом безо всякой веской причины. Я довёл себя до отчаяния, пытаясь во всём этом разобраться. Когда Стелла умерла после всех этих лет страданий, я понял, как обстоят дела на самом деле. Она выросла в семье добропорядочных баптистов. Всё время, пока она была больна, она ни на минуту не переставала молиться и верить, что её Бог исцелит её. Я тоже молился и пытался верить, но все эти противоречия не давали мне покоя. «Доказательство — в результате», — как говорится. Бог, которому она поклонялась, так и не избавил её ни от капли боли. Мой новый Бог, тот, кого посторонние считают мерзостью, постоянно избавляет меня от боли. Я в любой день предпочту Бога, который снаружи выглядит отвратительно, но внутри дарит вам блаженство, а не его полную противоположность. К тому же мой Бог действительно разговаривает со мной. Мне не нужно молиться и ныть, пытаясь убедить себя, что я слышу Его голос.

Я: Вы сказали, что ваш бог не одинок, что есть и другие, подобные ему. Как их зовут? А как вы называете своего бога?

[В этот момент Митч снова рассмеялся, и влажный, причмокивающий звук вызвал у меня ещё большее отвращение, чем раньше. Он по-прежнему сдерживал смех, записывая что-то в свой блокнот.]

Митч: Я мог бы назвать вам их имена, но они ничего бы вам не сказали. Не беспокойтесь. Вы всё поймёте достаточно скоро.

Когда я прочитал эту последнюю строку, я поднял глаза и увидел, как он улыбается мне. Это было не самое приятное выражение лица. До этого момента он мне очень нравился за его ум и хорошее чувство юмора, хотя его описание своих убеждений показалось мне совершенно безумным. Создавалось впечатление, что теология движения «Больные и спасённые» граничит с безумием, но я всё равно проникся симпатией к этому пожилому человеку. Он обладал ощутимой и неоспоримой харизмой.

Но теперь она внезапно исчезла и сменилась зловещим выражением, которого я раньше не замечал. Будучи профессиональным писателем, я расценил это скорее как ухмылку [leer], чем как улыбку. Её угрожающий характер ещё более подчеркивался жёлтым светом лампы, которую он включил с заходом солнца. Тусклые лучи падали на его лицо слева под углом, выделяя черты лица, подчёркивая каждый нюанс паутины морщин на его коже и ясно давая мне понять, что он считал себя знающим нечто, чего я не знал, — нечто, что заставляло его чувствовать себя самодовольным и превосходящим меня. Это было настолько вопиющим, и придавало его последнему замечанию настолько угрожающий характер, что я едва не переступил журналистскую грань и не потребовал объяснений, что же он скрывает. Но затем я вовремя опомнился и намеренно ответил ему улыбкой. Его дыхание напоминало шуршание ночных лесных звуков за окнами, пока он продолжал смотреть на меня.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (13)

(предыдущее)

Я уже собирался что-то сказать — не знал, что именно, — когда он снова протянул мне свой блокнот. Пока я отвёл взгляд, он успел написать новое сообщение. «Бог даёт вам выбор, — сказал он. — Сначала Он даёт вам почувствовать вкус того блаженства [bliss], которое Он вам предлагает. Затем Он показывает, чего будет стоить принять его». Когда я посмотрел на него, на его губах по-прежнему застыла самодовольная улыбка. То, что я принял за проявление внутренней радости, сверкавшей в его глазах, теперь выглядело как холодный расчёт. Мне не приходило в голову ничего, что можно было бы ответить. Внезапно я почувствовал жар, усталость и изнеможение от этого разговора. В поле зрения замигали тёмные пятна, и я с ужасом осознал, что достаточно лишь слегка ослабить бдительность, чтобы потерять сознание. Раньше такого никогда не случалось. У меня затрепетал желудок, и я провёл рукой по лицу.

Чтобы скрыть то, что происходило, я завершил нашу встречу. «Митч, — сказал я, — уже поздно, и мне пора уходить, чтобы не докучать вам. Спасибо за гостеприимность. Вы были щедры со своим временем». У меня дрожали руки, когда я собрал свои вещи и закрыл портфель. Когда я встал, задняя часть моих бёдер пропотела сквозь брюки, и ткань диванной подушки отставала от моих ног, словно кожица размокшего фрукта.

Он остался сидеть и что-то написал. «В эту субботу вечером у нас будет собрание», — гласили слова. «Я хотел бы, чтобы вы пришли».

Я не знал, что ответить. Это было гораздо больше, чем я мог надеяться. Ещё шестьдесят секунд назад я бы без колебаний воспользовался этой возможностью. Ни один журналист никогда не посещал богослужений — или чего бы то ни было подобного — «Хворых ищущих». Благодаря инсайдерской информации, которую я мог бы получить на такой встрече, у меня мог бы получиться солидный журналистский проект, который я смог бы развить и продать в общенациональное издание после того, как сдам Бобби формальную статью.

Но изменение выражения лица Митча наполнило меня сомнениями и отвращением, и я засомневался. В тишине мухи вернулись и снова начали пытаться сесть мне на левую щёку. Подумав, что их, вероятно, привлекло пятно сладкого чая, которым я, должно быть, невольно обрызгался, я потёр лицо и, делая этот жест, создал впечатление, будто обдумываю его приглашение. Что, по сути, я и делал.

— Мне это очень интересно, — наконец сказал я. — Где вы собираетесь?

— Прямо здесь, у меня дома, — гласил его письменный ответ. — Вы уже знаете, как добраться. Встреча в семь часов. Почему бы вам не прийти и не познакомиться с остальными? Вам ещё многое предстоит узнать.

Несмотря на мои подозрения, я понимал, что вряд ли смогу отказаться от такого приглашения, и, думаю, он тоже это знал. Всё послеобеденное время, пока мы с ним беседовали, я чувствовал, что вращается колесо в моей голове медленно и непрерывно. Мой дух наполнялся энергией, которая казалась совершенно несопоставимой с тоном разговора и головокружением, которое всё ещё грозило сбить меня с ног. Даже когда я стоял там, пытаясь осмыслить всё услышанное, в груди пульсировало тёплое ощущение благополучия.

Но я всё ещё не мог заставить себя принять его приглашение прямо сейчас. Я поблагодарил его и сказал, что подумаю над этим. Он, похоже, остался доволен этим ответом, ибо поднялся со стула и протянул мне руку. Его кожа была шершавой и сухой, как наждачная бумага, а рукопожатие напоминало тиски. Моя рука, мягкая и гладкая от многолетней работы за столом, практически полностью исчезла в его огромном захвате. Я старался не смотреть ему в глаза, но не мог не заметить, что он по-прежнему пристально наблюдает за мной, словно чего-то ожидая. Когда он отпустил мою руку, я сразу направился к двери.

Снаружи тьма полностью окутала дом и шоссе. Дневное жужжание насекомых сменилось ночным скрежетом и стрёкотом сверчков и древесных лягушек. Прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз проводил вечер за городом, и звуки и запахи летней ночи пробудили в моей душе ностальгические воспоминания о далёких детских вечерах, наполненных купанием в ручье, барбекю на заднем дворе и погоней за светлячками.

У подножия ступенек крыльца я обернулся и помахал ему рукой. Скрежеща гравием по пути к своей машине, я всё ещё хотел задать ему тысячу вопросов. Мне не удалось выяснить все те детали, которые требовали разъяснения. По первому впечатлению его убеждения показались мне ничем иным, как извращённым мистицизмом, недалеким от того духовного мировоззрения, которое я приобрёл ещё в колледже, но в ужасно искажённой форме. Его решимость смириться со своим раком напоминала моё собственное прежнее отношение отстранённой [detached] трансцендентности. Но он не просто смирился со своей болезнью — он воспринимал её как некое божество и отождествлял себя с ней, точно так же, как христианский мистик может отождествлять свою душу с Богом, а индуист-ведантист — с Брахманом.

Эти мысли бурлили в моей голове, когда я устроился на водительском сиденье и вставил ключ в замок зажигания. Я на мгновение поднял взгляд и увидел, что Митч снова сидит на качели на веранде. Он не включил наружное освещение. Бледный свет лампы в его гостиной слабо пробивался сквозь сетчатую дверь, вновь окутывая его эффектом кьяроскуро (светотени). Я рефлекторно начал искать в себе то «внутреннее колесо», и вот оно было — вращалось в тенях моей психики, черпая свежую воду из колодца моей души. Я почувствовал насущную потребность записать об этом в свой дневник, ведь прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз так спонтанно осознавал своё внутреннее духовное состояние.

Когда я запустил двигатель, я заметил, как Митч впервые с момента моего прибытия поднял руку и осторожно прикоснулся к горлу. Это был жест, которого я ожидал бы от человека, чьи медицинские карты свидетельствовали о том, что он уже должен был умереть от рака гортани. Однако, судя по тем же картам, я ни за что не ожидал, что он прикоснётся к этому поражённому участку своего тела с такой явной нежностью.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (14)

(предыдущее)

4

"... те страдания, которые посланы, чтобы отлучить [wean from] нас от привязанности к Земле."


— Мэри Шелли, «Франкенштейн»


На следующий день первым человеком, к которому я решил обратиться для проведения исследования после интервью, был доктор Бауманн из кафедры религиоведения Университета Теренса. В последний раз, когда я разговаривал с ним, я писал репортаж о местной общине бахаистов, центр которой располагался на территории университета. Он был естественным кандидатом для получения научного комментария по таким вопросам, поскольку его специализацией было компаративное религиоведение. Будучи сыном методистских миссионеров, которые воспитывали его, живя и проповедуя в Индии, он являлся идеальным источником информации и мнений по этим вопросам.

Однако помимо его профессиональной квалификации в данный момент я просто хотел поговорить с ним как с другом. Он был для меня не просто бывшим преподавателем, он был наставником — ролью, которую он взял на себя, когда я потерял мать, умершую от рака, на втором курсе магистратуры. Он заметил, насколько я был подавлен, и предложил мне бесплатную душепопечительскую помощь. Хотя его ортодоксальные христианские взгляды не совпадали с моими мистико-агностическими, я глубоко ценил его моральную поддержку и мудрые слова. После окончания учебы он всегда был первым, к кому я обращался, когда мне нужна была цитата для статьи. Теперь я вновь обратился к нему за советом по личным причинам. Я не знал, как понять то, что происходило внутри меня, и надеялся разобраться в этом, если он объяснит мне все неясности того, что я узнал у Митча. Каким-то образом эти два явления были связаны: история «Хворых ищущих» и «колесо мира», которое вращалось в моей голове. Мне нужен был взгляд со стороны, чтобы во всём этом разобраться.

Желая удивить его, я отправился прямо в его кабинет на втором этаже Маркхэм-холла, не позвонив заранее. Затем, стоя в коридоре перед его запертой дверью, я про себя назвал себя идиотом — вслух, а потом огляделся, не услышал ли меня кто-нибудь из прохожих, — за то, что не позвонил, чтобы уточнить его летний график работы.

Следующей остановкой стал офис кафедры религиоведения, где за стойкой регистрации я обнаружил новую секретаршу. Это была скучная женщина с безжизненным взглядом, которая, казалось, была совершенно лишена индивидуальности. Она резко контрастировала с Джози — энергичной неоязычницей средних лет, которая была секретаршей кафедры на протяжении всего времени моего пребывания там. Но, как ни странно, новая женщина немного напоминала Джози: у неё были такие же редкие седые волосы, бледная кожа и тонкий нос. Она могла бы быть чуть старшей и значительно более скучной сестрой Джози. Она монотонным голосом сообщила мне, что доктор Бауманн находится в творческом отпуске и что я могу написать ему по электронной почте или оставить сообщение на его голосовой почте, если захочу. Когда я спросил, где он находится, она пробормотала: «Он изучает этих „Хворых ищущих“ там, в Неваде».

Я был глубоко потрясён. Когда я стал настаивать на более подробных объяснениях, она рассказала, что брат доктора Баумана примкнул к «Хворым ищущим» после того, как узнал, что страдает терминальной стадией заболевания печени — следствием длительной недиагностированной инфекции гепатитами А и В. Он отказался от трансплантации, и доктор Бауман находился в Лас-Вегасе, чтобы попытаться спасти брата из культа. Кроме того, он пользовался случаем, чтобы провести исследование теологии этой группы, которая, по его словам, заслуживала большего внимания, чем ей уделяли средства массовой информации.

По тому, как она быстро перечисляла эту информацию, я понял, что эта новая женщина, вероятно, просто повторяла то, что подслушала в разговорах с доктором Алли, заведующим отделением, дверь кабинета которого находилась прямо за её спиной. Раньше Джози всегда с удовольствием передавала подобные сплетни, но делала это гораздо изящнее, перемежая сплетнические подробности улыбаясь и флиртуя. Я всегда уходил от неё, чувствуя прилив бодрости и некоторое возбуждение. Новая сотрудница, напротив, вызывала у меня чувство усталости и смутного отвращения.

Мои мысли мчались во всех направлениях, когда я покинул её и направился к лестничной клетке. Митч и его маниакальные убеждения. Доктор Бауманн и его больной брат. Замена Джози на «клона». История, которую я должен была написать для Бобби. Всё это было гигантской головоломкой или, возможно, картинкой «магического глаза» — одним из тех компьютерных изображений, которые раскрывают трёхмерную глубину, когда ты расслабляешь взгляд и позволяешь скрытому изображению сложиться, словно по волшебству.

Но, идя по стерильным, напоминающим больничные коридорам второго этажа Маркхэм-холла, с головой, гудящей от соперничающих между собой мыслей, я обнаружил, что на первый план пробивается новая и неожиданная мысль. На самом деле это было скорее чувство: без всякой видимой причины я тосковал по той невинной страсти, которая сопровождала мои студенческие годы. Долгое время эти годы казались застывшими в вечности, словно снимок идиллического детства. Это новое свидетельство того, как элементы моего несчастного настоящего вторгаются в первозданное счастье моего прошлого — доктор Бауманн, мой наставник, ввязавшийся в дела проклятых «Хворых ищущих» — воспринималось как самое глубокое из возможных вторжений. Это было словно кто-то начал переписывать моё прошлое, чтобы оно больше соответствовало тому, как я видел мир в данный момент, когда пребывал в одном из своих мрачных настроений: полном страданий, лишённом смысла и ведущем в никуда.


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение)

#книги

Бог Мерзости (15)

(предыдущее)

Я заметил, как почесал левую сторону лица, спускаясь по лестнице на первый этаж и выходя на улицу к парковке для гостей. Как всегда, по всему кампусу мелькали очаровательные образцы женской плоти. В понедельник начинётся осенний семестр, и тысячи студентов прибыли в город на несколько дней раньше, чтобы заселиться в общежития, а также в дома студенческих братств [fraternities] и сестринств [sororities]. Всякий раз, приезжая на территорию университета, я купался в благодарных взглядах, которые бросали на меня все девушки. Особенно приятно было в это время года, когда в городе появлялся новый набор первокурсников. Но внезапно, как гром среди ясного неба, у меня так сильно зачесалось лицо, что я не смог насладиться этим вниманием.

Это быстро переросло в нечто вроде приступа. К тому моменту, как я добрался до своей машины, зуд превратился в жжение. Заглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что моя левая щека покрыта ярко-красными пятнами от того, как я уже успел её потереть и почесать. Я не мог представить, где я мог соприкоснуться с ядовитым дубом или плющом, но они казались наиболее вероятными виновниками. Я был восприимчив к их воздействию с самого детства, когда каждое лето по крайней мере один раз у меня появлялась сыпь от одного или от обоих этих растений .

По дороге домой я заглянул в аптеку, чтобы купить крем от аллергии. На плакате, вывешенном на видном месте над окном консультации по рецептам, тремя словами, написанными высокими белыми буквами на чёрном фоне, кричала надпись: «ПРИНИМАЙТЕ СВОИ ЛЕКАРСТВА!» Я предположил, что это была окольная отсылка к «Хворым ищущим».

Дама за прилавком была привлекательна в более зрелом смысле, чем девушки в университете. У неё были рыжие волосы и зелёные глаза, как у меня. Она нанесла много туши, что красиво контрастировало с её белым халатом. Я улыбнулся ей, когда она взяла у меня деньги и вручила покупку в белой бумажной сумке, но её взгляд был прикован к левой стороне моего лица, и улыбка, которую она мне подарила, была лишь формальной, такой, какую она подарила бы любому другому покупателю.


5

“Смысл существования мира заключается в том, чтобы вы страдали, чтобы создавать страдания, которые, как кажется, необходимы для пробуждения.”

— Экхарт Толле


Когда я проснулся в пятницу утром, за ночь на моём лице появилось чёрное пятно.

В четверг днём я вернулся домой в состоянии настоящего безумия от зуда и жжения, бросился наверх, вскрыл коробку с кремом и густо намазал почти четверть тюбика на воспалённую кожу. Крем на короткое время помог благодаря своему охлаждающему и смягчающему эффекту, но через час боль вернулась. К восьми часам крем закончился. Тогда я перешёл на увлажняющий лосьон. Оказалось, что антигистаминный эффект крема от аллергии не давал никакого результата, поскольку лосьон действовал точно так же.

Или так же безрезультатно. Я лежал без сна на диване перед телевизором до часа ночи, не в силах расслабиться или думать о чём-либо, кроме сводящей с ума боли в лице. Прямо перед тем, как наконец погрузиться в сон, я встал чтобы в последний раз взглянуть на свою щёку в зеркале ванной. К тому времени красные пятна разбухли до размеров жгучих рубцов из-за того, что я постоянно чесал лицо. При ближайшем рассмотрении мне показалось, что моё лицо выглядит немного искажённым и довольно непропорциональным, словно левая сторона была больше и тяжелее правой. Мысль о том, чтобы обратиться в отделение неотложной помощи, мелькнула в моей голове, но лишь на мгновение. Конечно, я испугался и хотел понять, что, чёрт возьми, происходит, но эти опасения уступали тому факту, что в моём нынешнем состоянии я не хотел появляться нигде, где мог бы рискнуть быть узнанным. Я не мог себе представить, как пойду в больницу и столкнусь с женой Бобби, Пег, или, что ещё хуже, с невинной Линди, и они увидят меня в таком виде. Особенно Линди. Не тогда, когда у меня ещё были не до конца сформировавшиеся планы на нас двоих.

Поэтому я просто вернулся на диван и нанёс ещё один слой лосьона. Затем я закрыл глаза и сосредоточился на медленном и ровном дыхании, пока голос диктора в телевизионных новостях без конца бубнил что-то о «Хворых ищущих».


— Matt Cardin
"God of Foulness"
из сборника "To Rouse Leviathan"

(продолжение следует)

#книги

Шоб шо?

Потік бачок,
(и) сам(а) течёшь как сучка,
кукухой и соплями.

Ты статистическая единица
и статист:ка в шапито
и horror show.

Монумент истории
выложен мёртвыми
телам.

Выпил и выпил*. Гамлетовски.
Врагам на радость.
Но шоб шо?

-----
* Накатил и выпилился
-----

#авторское